Он пытался дозвониться до Сталина, но линия отвечала лишь долгими гудками, холодными и безнадёжными. Набрав номер Вячеслава Молотова, он дождался ответа, и низкий голос с лёгким акцентом нарушил тишину:
— Москва, Молотов.
Блюм, поправив очки, заговорил, его голос дрожал от усталости и гнева:
— Вячеслав Михайлович, это Леон Блюм, премьер-министр Франции. Париж в огне: забастовки на заводах, баррикады на улицах, толпы рабочих с красными флагами. Я знаю, ваши агенты подстрекают их — они в профсоюзах, на заводах Рено, раздают листовки с призывами к революции. Остановите это. Мое правительство на грани краха, Франция на краю хаоса. Я умоляю, прикажите своим людям прекратить.
Молотов, помолчав, ответил спокойно, но с едва уловимой насмешкой:
— Леон, вы заблуждаетесь. СССР не при чём. Ваши рабочие бунтуют, потому что голодны и измучены. Вы защищаете банкиров и фабрикантов, а они требуют хлеба. Мы не разжигаем беспорядки — это ваши капиталисты довели их до отчаяния. Ищете виновных, но Москва тут ни при чём.
Блюм, стиснув трубку так, что пальцы побелели, возразил, его голос стал резче:
— Не играйте со мной, Вячеслав. Я видел листовки с коммунистическими лозунгами, слышал речи агитаторов на площадях. Это не спонтанные забастовки — это организованный хаос. Ваши люди в Париже, я знаю. Если вы не остановите их, я закрою ваши консульства. Мы не можем допустить, чтобы Франция стала полем боя из-за ваших интриг.
Молотов, с лёгким сарказмом, ответил:
— Закрыть консульства? Леон, вы устали, это слышно. Ваши угрозы — пустой звук. Мы не вмешиваемся в ваши дела. Рабочие бунтуют, потому что вы не даёте им работы и зарплат. Если хотите порядка, дайте им хлеб, а не вините Москву. Мы заняты своими делами — Испания горит, а вы ищете врагов не там, где надо.
Блюм, ударив кулаком по столу, повысил голос, его слова дрожали от ярости: — Не приплетайте Испанию! Я знаю, ваши корабли с оружием идут через Лиссабон к республиканцам. Вы разжигаете войну там и хаос здесь. Я требую: остановите агитаторов в Париже. Если толпа снесёт правительство, к власти придут правые — фашисты, Вячеслав. Это не в ваших интересах. Подумайте, что будет, если Франция станет союзником Гитлера.
Молотов, чуть помолчав, ответил холодно, его голос был твёрдым:
— Леон, вы переоцениваете наше влияние. Ваши улицы горят из-за ваших ошибок. Мы не посылаем агентов, не раздаём листовки. Если рабочие кричат о революции, спросите себя, почему они не верят вашему Народному фронту. Испания — не ваша забота. Мы помогаем тем, кто борется за свободу. А вы ищете врагов там, где их нет.
Блюм, сжав трубку так, что суставы хрустнули, продолжал, его голос стал тише, но полон решимости:
— Вячеслав, я не слепой. Листовки с красными звёздами, митинги с коммунистическими лозунгами — это ваша работа. Я готов дать рабочим зарплаты, сократить часы, но вы должны остановить агитаторов. Если я призову армию, кровь польётся рекой. Не заставляйте меня выбирать между хаосом и репрессиями. Это не только моя беда — это угроза вашим планам.
Молотов, усмехнувшись, ответил:
— Армия? Вы угрожаете своему народу, Леон? Это ваш выбор, но не вините нас. Если ваши улицы горят, это потому, что рабочие устали от ваших обещаний. Дайте им работу, хлеб, надежду, а не угрозы. Москва не посылает агитаторов. Вы боретесь с призраком коммунизма, а настоящая угроза — в вашем правительстве. До свидания.
Линия замолчала, гудки эхом отдавались в ушах. Блюм, бросив трубку, откинулся в кресле, его руки дрожали. Он подумал: «Молотов лжёт, но доказать я не могу. Если армия вмешается, Народный фронт рухнет, и правые, с их фашистскими знамёнами, захватят власть. Франция скатится в пропасть, а Москва будет смотреть со стороны». За окном крики толпы с площади Бастилии становились громче, дым от горящих баррикад застилал небо, а красные флаги, трепеща на ветру, казались предвестниками бури. Блюм, глядя на газету с заголовком о крахе, почувствовал, как сердце сжимается от страха. Он вызвал секретаря и сказал ему:
— Соберите министров. Надо говорить с профсоюзами. И подготовьте приказ для жандармерии — но без стрельбы. Мы ещё можем удержать Париж.
Секретарь кивнул и вышел, а Блюм, оставшись один, закрыл глаза, слушая, как гул толпы за окном сливается с биением его собственного сердца.
Глава 4
Полигон Ядзима, Япония, 10 марта 1936 года
Полигон Ядзима, раскинувшийся в 50 километрах от Токио, 10 марта 1936 года гудел от напряжения, словно сама земля готовилась к судьбоносной битве. Широкая равнина, окружённая пологими холмами, где редкие сосны цеплялись за каменистую почву, была окутана пеленой дыма от артиллерийских залпов и разрывов. Их тёмные ветви, качающиеся под порывами резкого весеннего ветра, отбрасывали длинные тени на изрытую гусеницами танков землю. Почва, пропитанная запахами гари, машинного масла и сырой глины, взрытой тысячами солдатских сапог, дышала тяжёлым трудом войны. Воздух, густой и едкий, нёс ароматы пороха, бензина, пота и горькой сосновой хвои, доносимой с холмов. Полигон жил своей суровой симфонией: рёв двигателей лёгких танков Тип 95, лязг затворов винтовок Арисака, хриплые команды сержантов в серых мундирах и далёкий гул самолётов сливались в единый гул, от которого дрожали камни.