К трём часам бой достиг пика. Т-26 в ста метрах стреляли в упор. Вильгельм стрелял из пулемёта, пока лента с патронами убывала. Пуля пробила плечо, он пошатнулся, перезаряжая Люгер. Снаряд Т-26 разорвался в десяти метрах, осколки царапнули лицо, кровь текла по щеке. Он стрелял, пока вторая пуля не попала в бедро. Вильгельм рухнул, пытаясь поднять Люгер, но силы уходили. Третий снаряд разорвался рядом, осколки пробили грудь, и он затих. Кровь окрасила камни.
Фридрих у ворот стрелял из винтовки. Пуля попала в бок, он осел, хватаясь за стену.
— Держитесь! — крикнул он, стреляя по офицеру.
Вторая пуля пробила живот, он сполз, пальцы скользили, оставляя кровавый след. Последний выстрел ушёл в воздух, он замер, глядя в небо.
Отто корректировал огонь, пока снаряд Т-26 не уничтожил миномёт. Пехота хлынула внутрь, пули засвистели совсем рядом. Отто стрелял из Люгера, пока пуля не пробила ему грудь. Он осел у стены, кровь хлынула изо рта, а взгляд потух. Второй взрыв добил его, осколки разорвали тело.
Ганс во дворе собирал последних солдат.
— В цитадель! — кричал он, стреляя из Люгера.
Пули свистели, снаряд разорвался, осколки задели ему руку. Он стрелял, пока Люгер не щёлкнул. Снаряд Т-26 отбросил его к стене, осколки пробили грудь и шею. Ганс упал. Глаза закрылись.
К четырём часам бой переместился к цитадели. Легион, сто человек, держал позиции, но патроны кончались. Республиканцы окружили крепость, пехота заполнила проломы. Немцы падали под пулями и взрывами. Ефрейтор Иоганн, подававший патроны, получил пулю в шею, рухнул, захлёбываясь кровью. Клаус, раненый, стрелял из винтовки, пока снаряд не разорвался, разметав его тело.
Республиканцы усилили натиск. Артиллерия била без перерыва, снаряды рвались в десятках метров, поднимая пыль. Немцы, укрываясь за обломками, стреляли, но патроны иссякали. Ефрейтор Гюнтер у баррикады стрелял, пока пуля не пробила грудь. Он упал, пальцы сжали винтовку, глаза застыли. Рядовой Курт рядом получил осколок в голову, рухнув без звука. Унтер-офицер Рудольф, раненый в плечо, стрелял, пока снаряд не прогромыхал рядом, разорвав его тело.
К пяти часам легион сократился до семидесяти человек. Пехота республиканцев под прикрытием танков ворвалась в цитадель. Рядовой Хайнц, стоя у окна, стрелял из Люгера, пока пуля не попала в горло. Он осел, кровь хлынула на камни. Ефрейтор Фриц с раной в ноге пытался перезарядить винтовку, но снаряд Т-26 разорвался рядом, осколки пробили спину, и он замер.
К шести часам бой затихал. Немцы, меньше пятидесяти человек, держались в углу цитадели. Рядовой Йозеф у баррикады получил пулю в грудь, рухнул, сжимая пустой Люгер. Ефрейтор Эрих рядом стрелял, пока осколки снаряда не разорвали ему живот. Он упал, крича, но быстро затих.
К семи часам Алькасар пал. Легион «Кондор» был разбит, несколько выживших попали в плен. Португальцы рассеялись, остатки бежали за холмы. Фалангисты почти все были мертвы или захвачены. Республиканцы, окровавленные, но победившие, подняли флаг над Алькасаром. Толедо был их.
Равнина лежала под звёздами, усеянная телами, разбитыми танками и тлеющими баррикадами. Тахо текла, равнодушная к происходящему. Для республиканцев это была победа, но доставшаяся дорогой ценой. Для националистов — сокрушительное поражение. Война за Испанию продолжалась, и падение Толедо было лишь главой в кровавой летописи.
Утро 7 апреля 1936 года, Москва, Кремль
Утренний свет словно нехотя пробивался сквозь высокие окна кремлёвского кабинета, заливая комнату сероватым сиянием. Кремль дышал суровой тишиной, нарушаемой лишь редким эхом шагов охраны да скрипом тяжёлых дубовых дверей. Москва за окном медленно просыпалась: брусчатка Красной площади блестела от ночного дождя, голуби лениво кружили над ней, а далёкий гул трамваев вплетался в утреннюю тишину. Сергей стоял у окна, сжимая в руке трубку. Его тёмные глаза, усталые, но цепкие, следили за движением одинокого солдата у мавзолея Ленина. Мысли его были далеко — в пыльной Абиссинии, где кровь смешивалась с песком под палящим солнцем, и в Испании, где эхо артиллерийских залпов всё ещё звучало в ушах выживших.
Пальцы Сергея постукивали по подоконнику, выдавая внутреннее напряжение. Трубка, уже потухшая, лежала в руке. Он знал, что каждое решение, принятое в этом кабинете, отзовётся тысячами жизней на далёких фронтах. Абиссиния и Испания были не просто точками на карте — это были шахматные доски, где каждый ход мог изменить ход истории. И он, человек из XXI века, должен был играть эту партию, балансируя между жестокостью эпохи и своими собственными моральными ориентирами.