Вернувшись в Асакусу, Танака заперся в конспиративной квартире и сел у окна, глядя на узкую улочку, где дети играли в мяч, а старуха в кимоно подметала крыльцо. Его мысли кружились вокруг Акико. Она была их последней надеждой, но её страх и осторожность делали её непредсказуемой. Он достал портсигар, но, вместо того чтобы закурить, просто крутил его в руках, чувствуя холод металла. Каждый шаг был игрой со смертью, но он не мог остановиться. Хирота должен был получить их послание, иначе всё, ради чего они рисковали, будет потеряно.
Глава 7
Утро 15 апреля 1936 года в Берлине было хмурым, словно город накрыло тяжёлым серым покрывалом. Низкие тучи цеплялись за шпили кирх и крыши старых домов на Тирпицуфер, а мелкий дождь тихо барабанил по окнам, оставляя размытые следы на стёклах. В штаб-квартире Абвера, в своём кабинете, Ханс фон Зейдлиц сидел за столом, окружённый тишиной, нарушаемой лишь скрипом пера да далёким гулом утреннего города. На столе лежала стопка отчётов по Литве, но взгляд Ханса скользил по строчкам, не вникая в их смысл. Его мысли были поглощены лабиринтом страхов и подозрений, которые с каждым днём затягивали его всё сильнее.
Кабинет был небольшим, но строгим, с тяжёлыми шторами, закрывавшими серый свет берлинского утра. На стене висела карта Восточной Европы, усеянная пометками, а на полке стояли книги, среди которых потрёпанное издание «Фауста» Гёте служило ключом для расшифровки сообщений. Ханс бросил взгляд на книгу, и холод пробежал по спине. Последнее задание — фотографирование документов об агентах в Москве — всё ещё тяжёлым грузом лежало на его совести. Теперь он ждал нового приказа, зная, что ОГПУ не даёт передышки.
Последние недели превратились в бесконечную игру на грани фола. Разговоры с Фридрихом Мюллером и Куртом Шмидтом, его коллегами в Абвере, приобрели тревожный оттенок. Мюллер, с его сухой педантичностью, задавал вопросы о последних отчётах Ханса, будто выискивая подвох. Его тон оставался ровным, но за очками в тонкой оправе скрывался взгляд, который, казалось, видел больше, чем следовало. Шмидт был менее сдержан: его случайные замечания о верности долгу и бдительности звучали как предупреждения, замаскированные под дружескую беседу. Абвер под руководством адмирала Вильгельма Канариса был местом, где доверие было редкостью, а интуиция Канариса замечала малейшие изменения в поведении подчинённых.
Ханс откинулся в кресле. Пальцы нервно постукивали по краю стола. Он пытался сосредоточиться на бумагах, но в голове крутился один вопрос: как долго он сможет ходить по этому тонкому льду?
Он вспоминал Клару, её тревожный взгляд, когда он уходил из дома утром. «Ты выглядишь усталым», — сказала она, и её голос был полон беспокойства. Ханс поцеловал её в лоб, пробормотав что-то о срочных делах, но её глаза, полные невысказанных вопросов, преследовали его. Дети, игравшие в гостиной, их звонкий смех — всё это напоминало о том, ради чего он рисковал. Он хотел спасти их будущее, спасти Германию от безумия, но с каждым днём эта цель казалась всё более призрачной. Клара была его опорой, но правда, которую он скрывал, была слишком опасной, чтобы делиться ею даже с ней.
Утренние часы тянулись медленно. Ханс перебирал отчёты, делая заметки, но мысли постоянно возвращались к его тайной деятельности. Он знал, что гестапо не спит, и их интерес к Абверу был не просто формальностью. Они искали предателей, и его связь с ОГПУ делала его главной мишенью. Он пытался представить, как будет отвечать на их вопросы, как объяснит свои действия, если они начнут копать. Каждый отчёт, каждый разговор с коллегами казался проверкой, и Ханс чувствовал, как его маска спокойствия истончается.
К полудню в Абвере начались перешёптывания. Ханс заметил, как офицеры обменивались взглядами в коридорах, их голоса были приглушёнными, но напряжёнными.
В 16:00 старших офицеров созвали в главный конференц-зал. Ханс поправил мундир, убедившись, что всё идеально, и присоединился к остальным. Канарис стоял во главе длинного стола, его худощавая фигура казалась неподвижной, но глаза рассматривали каждого в комнате. Ханс почувствовал, как сердце сжалось под этим взглядом, словно Канарис мог читать его мысли.
— Господа, — начал Канарис, его голос был тихим, но властным, — фюрер поставил перед Рейхом амбициозные цели. С этого момента вы будете работать в удвоенном режиме. Каждый отчёт, каждая операция должны быть безупречны. Ошибок быть не должно.
Офицеры переглянулись, но никто не осмелился заговорить. Канарис продолжил, его взгляд скользил по лицам: