— Смотри сюда, — сказал он, указывая на потревоженный участок почвы. — Он близко. Ты идёшь налево, я направо.
Ханс кивнул, заняв позицию слева, за поваленным бревном, поросшим мхом и лишайником. Он держал винтовку наготове, прицелившись в сторону зарослей, но его взгляд то и дело возвращался к Хансену. Полковник осматривал деревья.
Минуты тянулись, лес молчал, лишь ручей журчал, да ветер шелестел в кронах. Ханс пытался сосредоточиться, но мысли путались, как тропы в этом лесу. Вдруг — шорох, быстрое движение в кустах. Ханс поднял винтовку, палец замер над спусковым крючком, но он заколебался. Тень была слишком нечёткой, слишком быстрой — то ли олень, то ли просто ветер шевельнул ветки. Он опустил оружие, его дыхание стало прерывистым.
Хансен появился рядом.
— Ты не выстрелил, — сказал он с лёгкой насмешкой, словно ожидал этого.
— Не было чёткой видимости, — ответил Ханс, встретив его взгляд. — Не хотел тратить патрон зря.
Хансен посмотрел на него, его глаза сузились, словно он пытался разглядеть что-то за маской спокойствия Ханса. Затем он кивнул.
— Умно. Терпение — добродетель на охоте. И в нашей работе тоже. Поспешишь — и всё потеряешь.
Они продолжили выслеживать оленя, но тот ускользал. Следы вели через заросли, через низины, где почва была влажной и липкой, цепляясь за сапоги, но дичь оставалась недосягаемой. Ханс шёл вслед за Хансеном, но мысли были далеко. Он представлял, как Хансен внезапно поворачивается к нему, приставляет дуло к его груди и спрашивает: «Кому ты служишь, Зейдлиц?» Эта картина была такой яркой, что он едва не споткнулся о корень, выступавший из земли.
Они остановились у огромного дуба, чьи корни, словно змеи, выползали из земли, покрытые мхом. Хансен прислонился к стволу, закуривая сигарету. Дым поднимался вверх, смешиваясь с запахом хвои и земли, а его глаза, острые, как у ястреба, изучали Ханса.
— Зейдлиц, — начал он. — Я наблюдал за тобой. Ты хорош в своём деле — чертовски хорош. Отчёты точные, выдержка железная. Но времена неспокойные, и я не знаю, кому можно доверять.
Ханс почувствовал, как холод пробежал по спине, несмотря на тёплое солнце, светившее сквозь кроны. Он сохранил нейтральное выражение, хотя сердце колотилось так, что казалось, Хансен мог его услышать.
— Спасибо, герр полковник, — сказал он, стараясь говорить ровно, как будто обсуждал погоду.
Хансен выдохнул дым.
— Мне нужны люди, на которых я могу положиться. Смерть Гейдриха всех взбудоражила. Гестапо дышит нам в затылок, роет, ищет предателей. А Канарис… — Он замолчал, взглянув на Ханса, словно проверяя его реакцию. — У Канариса свои планы. Всегда были. Иногда кажется, что он играет в свою игру, а не в ту, которую ждёт фюрер.
Ханс кивнул, стараясь не выдать напряжения, которое сковало его тело.
— Методы адмирала… необычны, но эффективны, — сказал он осторожно, взвешивая каждое слово, как шахматист, обдумывающий ход на доске, где ставкой была жизнь.
Губы Хансена дрогнули, но это не было улыбкой.
— Может быть. Но фюрер требует лояльности, абсолютной преданности. И я не уверен, что все в Абвере это понимают. Слишком много игр, слишком много тайн. Мне нужно знать, кому я могу доверять. — Он сделал паузу, его взгляд впился в Ханса. — Могу я положиться на тебя, Зейдлиц?
— Конечно, герр полковник, — сказал Ханс, выдавливая улыбку, хотя внутри всё сжалось от холода. — Вы можете на меня рассчитывать.
Лицо Хансена смягчилось.
— Я знал, что могу. Ты хороший человек, Зейдлиц. Но держи глаза открытыми. Времена неспокойные, и тот, кто оступится, не поднимется.
Ханс кивнул, чувствуя, как его сердце сжалось. Полковник явно искал трещины в его лояльности, и Ханс знал, что любой неверный ответ может стать роковым.
Они продолжили охоту, но дичь ускользала. К полудню они наткнулись на свежий след — глубокие отпечатки копыт, ведущие к густому подлеску. Хансен снова предложил разделиться, отправив Ханса обойти с фланга, пока он сам двигался вперёд. Лес здесь был почти непроходимым, ветви цеплялись за одежду, а земля под ногами была скользкой. Хансен двигался с уверенностью хищника, его винтовка лежала в руках, как продолжение тела, а его шаги были почти бесшумными.