— Тише, — прошептал Хансен, останавливаясь. Он указал на заросли впереди, где мелькнула тень. — Олень. Готовься.
Ханс занял позицию, прицелившись, но его руки дрожали. Не от холода, не от усталости — от страха, что Хансен знает больше, чем говорит. Олень появился на мгновение — великолепный зверь с ветвистыми рогами, его шкура блестела в лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны. Ханс выдохнул, нажимая на спусковой крючок, но выстрел ушёл в сторону, пуля ударила в дерево, осыпав кору. Олень метнулся в заросли и растворился в лесу.
Хансен хмыкнул, поправляя ремень винтовки на плече.
— Ты сегодня не в форме, Зейдлиц, — сказал он.
— Простите, герр полковник, — ответил Ханс, стараясь говорить спокойно, хотя его сердце всё ещё колотилось. — Рука дрогнула.
Хансен лишь посмотрел на него, его губы слегка изогнулись.
— Ничего, бывает. Главное — не терять голову.
Они остановились для привала у небольшой полянки. Хансен достал из рюкзака хлеб, копчёную колбасу, сыр и флягу с водой, и они сели на поваленное бревно, разделяя скромный обед. Ханс жевал, едва чувствуя вкус, его мысли были заняты Хансеном, чьи слова о лояльности всё ещё звучали в ушах. Полковник рассказывал истории из своей молодости — о службе в военной разведке до прихода национал-социалистов, о старых операциях, когда всё было проще, а враги были яснее. Но каждый его рассказ казался частью проверки, и Ханс чувствовал, как его нервы натянуты до предела.
— Знаешь, Зейдлиц, — начал Хансен, отпивая из фляги, его голос стал тише, почти задушевным. — В нашей работе нет места для сомнений. Гестапо не любит тех, кто колеблется. Они видят предательство в каждом шаге.
Ханс кивнул, чувствуя, как его сердце колотится, словно пытаясь вырваться из груди.
— Но если человек верно служит стране, ему нечего бояться.
Хансен улыбнулся.
— Именно так, Зейдлиц. Именно так. Но жизнь — штука сложная. Иногда приходится делать выбор, ради чего ты действуешь. Ради Германии, ради фюрера… или ради чего-то другого.
Ханс сделал глоток воды, чтобы выиграть время, и ответил, стараясь держать голос ровным:
— Мой долг — служить Германии, герр полковник. И выполнять приказы.
К вечеру, когда солнце окрасило лес в золотисто-янтарные тона, Хансен объявил конец охоте. Они собрали снаряжение, закинули винтовки на плечи и двинулись обратно к машине. Ханс помог загрузить вещи в багажник «Опеля».
Обратная дорога в Берлин прошла в тишине, гул мотора «Опеля» заполнял пустоту. Хансен курил ещё одну сигарету, огонёк её кончика светился в сгущающихся сумерках, как маяк в ночи.
— Хороший день, Зейдлиц, — сказал он, когда они подъехали к городу, его голос был почти дружеским. — Повторим как-нибудь.
— Буду рад, герр полковник, — сказал Ханс. — Спасибо за приглашение.
Хансен высадил его у дома, «Опель» растворился в ночи, оставив лишь запах выхлопа. Ханс стоял на тротуаре. Он взглянул на окна квартиры, где горел одинокий свет, мягкий и тёплый, как надежда. Клара ждала, не ведая об опасности, подступающей с каждым его шагом.
Внутри было тихо, дети уже спали. Клара сидела за кухонным столом, чинила брюки, её пальцы двигались ловко, с привычной грацией. Она подняла глаза, когда Ханс вошёл, её улыбка была мягкой, но с тенью тревоги, которую он замечал всё чаще.
— Ты поздно, — сказала она, откладывая иглу. — Как всё прошло?
Ханс поцеловал её в лоб.
— Утомительно, — сказал он, выдавливая улыбку. — Но свежий воздух пошёл на пользу.
Она посмотрела на него, её глаза изучали его лицо, словно искали правду за его словами.
— Ты выглядишь напряжённым. Всё в порядке?
Ему хотелось рассказать ей всё, сбросить груз тайн, пожиравших его изнутри. Но он не мог.
— Просто устал, — сказал он мягко, касаясь её руки, чувствуя тепло её кожи. — Ничего страшного.
Той ночью, когда Клара спала рядом, её дыхание было тихим и ровным, Ханс лежал без сна, глядя в потолок. Лес, охота, слова Хансена — всё кружилось в его голове. Ханс закрыл глаза, представляя оленя, которого они выслеживали утром — неуловимого, осторожного, всегда идущего на шаг впереди. Он знал, что должен быть таким же. Один неверный шаг, один момент слабости — и охотники сомкнутся вокруг него, а пропасть под ногами станет могилой. Но он должен был выжить.
Глава 14
Тёплый майский вечер в Асакусе был наполнен мягким светом фонарей, чьи отблески танцевали на узких улочках, усыпанных редкими лепестками сакуры, принесёнными ветром. Ароматы цветущего жасмина из маленьких садов смешивались с запахами жареного кальмара и соевого соуса от уличных жаровен, чьи угли уже тлели в наступающей ночи. Акико сидела на втором этаже старого деревянного дома, который служил её конспиративной квартирой. Дом был неприметным: облупившиеся ставни, покосившаяся крыша и заросший сад азалий делали его похожим на многие другие в этом районе. Внутри пахло старым деревом и слабым дымом благовоний, которые она зажгла перед небольшим алтарём. Лампа на низком столе отбрасывала тусклый свет, высвечивая трещины на татами и свёрток, лежавший перед ней. Коричневая бумага, в которую он был завёрнут, уже помялась от её пальцев.