Сергей вызвал Климента Ворошилова в свой кабинет. Ворошилов был солдатом до мозга костей, и Сергей доверял его прямолинейности, но знал, что его рвение иногда может быть опасным.
— Клим, — сказал он, — кризис на Западе давит на нас. Цены на зерно падают, валюты не хватает. Но армия для нас приоритет не меньше чем промышленность. Что нужно, чтобы укрепить ее? Говори мне прямо, без утаивания.
Ворошилов расстегнул шинель, его пальцы теребили папку с докладом.
— Коба, — сказал он, — армия слаба. У нас старые винтовки, мало танков, артиллерия устарела. Кризис бьет по Западу, но они вооружаются: Англия строит крейсеры, Франция — танки, Польша рыпается на наших границах. Нам нужны новые танки — Т-26, они уже в разработке, но нужно больше и желательно раньше. Артиллерия — 76-миллиметровые пушки, самолеты — истребители И-3. Мы должны увеличить призыв, обучить командиров. Но главное — деньги. Без валюты мы не купим станки для оружейных заводов.
Сергей кивнул. Он видел в воображении танки, грохочущие по полям, пушки, готовые встретить врага, но и крестьян, чьи письма кричали о голоде.
— Сколько нужно? — спросил он.
Ворошилов открыл папку, его пальцы пробежали по цифрам.
— Миллиард рублей на три года, — сказал он. — Половина — на танки и пушки, четверть — на самолеты, остальное — на обучение и склады. Надо усилить изъятия, иначе заводы встанут.
Сергей почувствовал, как холод сжимает грудь. Слова Ворошилова были как нож, вонзающийся в его сердце. Он не хотел ломать крестьян, но знал, что без армии страна падет.
— Клим, — сказал он, его голос стал тверже. — Мы найдем деньги. Но без репрессий. Мы не будем ломать собственный народ, который нам доверился.
Ворошилов согласно кивнул.
— Я буду делать все, чтобы подготовить армию, — сказал он. — Но, Коба, нам нужно торопиться. Враг не ждет.
Сергей смотрел, как Ворошилов выходит, и чувствовал, как давление кризиса сжимает его. Он знал, что должен найти баланс, но каждый шаг был как хождение по тонкому льду.
Сергей вызвал Вячеслава Молотова в кабинет. Его роль в изоляции Бухарина была ключевой, и теперь он был нужен, чтобы задавить остатки оппозиции.
— Вячеслав, — сказал он, — Рыков и Томский продолжают сеять сомнения. Теперь еще этот кризис давит, а армия требует денег. Как изолировать остатки оппозиции, не пролив крови?
Молотов сел.
— Иосиф, — сказал он, — Рыков и Томский опасны, потому что у них есть сторонники, которые их слушают. Рыков встречается с секретарями из Сибири, Томский — с профсоюзами в Ленинграде. Их речи подрывают коллективизацию и в целом наш курс.
Молотов наклонился ближе, его глаза сузились.
— Дай мне месяц, и я сделаю их невидимыми. Но, Иосиф, — его голос стал тише, — если они соберут больше сторонников, нам придется быть жестче. Партия не терпит слабости и чем раньше мы от них избавимся, как избавились от Бухарина, тем быстрее мы сможем сосредоточится на остальных проблемах.
— Вячеслав, — сказал он. — Мы ведь не можем постоянно перетряхивать Политбюро. Что скажут люди, что вожди постоянно друг с другом дерутся.
— Иосиф, — сказал Молотов. — Оппозиция не исчезнет сама по себе. А люди сейчас заняты своими проблемами, чтобы обращать на это внимание. К тому же у нас уже есть опытные коммунисты, которые готовы стать членами Политбюро. По крайней мере, это люди проверенные и не станут совать палки в колеса.
— Кого ты предлагаешь, — спросил Сергей?
Молотов поправил очки. — Можно выдвинуть Микояна, Кирова, Андреева. Куйбышев и Орджоникидзе уже тоже засиделись в кандидатах. Есть еще Косиор, Сырцов. Политбюро можно существенно расширить, показать народу, что коллективное руководство никуда не делось, что Политбюро не узкий круг, а наоборот расширяется, принимает новых людей. А от этих вредителей, Рыкова и Томского, мы избавимся.
— Хорошо, Вячеслав. Я подумаю, — сказал Сергей. Предложение заманчивое. Ты можешь идти.
Молотов вышел, оставив его наедине, а Сергей думал о том, что политика не такое простое дело, как он раньше представлял читая книги или статьи в интернете. Вот уже несколько лет как он был на вершине власти, но многие вопросы так и оставались без ответа, а клубок противоречий запутывался все сильнее.
Глава 25
Москва, март 1930 года
Весна 1930 года в Москве была сырой и холодной, с ветром, несущим запах талого снега и тревоги.