— Я не предлагаю бунт, Дино. Пока. Но мы должны думать о будущем. Гитлер тянет нас в свою войну, а его антисемитизм… — Бадольо сделал паузу, его лицо помрачнело, словно он видел перед собой картины, которые хотел забыть. — Это мерзость. Я был в Германии, видел, что там творится. Еврейские магазины громят, людей выгоняют из домов, учёных и врачей лишают работы. Это не просто политика, это безумие. И Муссолини начинает перенимать это. Ты слышал его последние речи? Он заигрывает с этой ненавистью, чтобы угодить Гитлеру. Это не Италия, которую я защищал в окопах. Это не та страна, за которую я проливал кровь.
Гранди промолчал, но его сердце сжалось. Он не был антисемитом, и слухи о том, что режим Муссолини может пойти по пути Германии, вызывали у него отвращение. Он вспомнил еврейских друзей из Болоньи, где он вырос, — банкиров, юристов, профессоров, которые теперь жили в страхе, слыша о погромах в Германии. Идея, что Италия может скатиться к тому же, была для него невыносимой. Но он знал, как опасно открыто выступать против Дуче.
— А король? — продолжил Бадольо, его голос стал ещё тише. — Виктор Эммануил — трус. На словах он поддерживает Муссолини, кивает на каждом собрании, подписывает каждый указ. Но за глаза он его презирает. Я знаю, Дино. Я говорил с ним. Он боится сказать слово против Дуче, боится потерять трон. Но если мы не сделаем что-то, Италия рухнет, и король вместе с ней.
Гранди посмотрел на Бадольо, его глаза сузились. Слова о короле были опасными, даже здесь, вдали от Рима. Виктор Эммануил III был символом Италии, но его слабость была очевидна для всех, кто знал его лично. Гранди вспомнил свои встречи с королём: его тихий голос, уклончивые ответы, постоянное желание избежать конфликта. Король был марионеткой, тенью за спиной Муссолини, и это делало его одновременно бесполезным и опасным. Гранди чувствовал, как его собственные сомнения нарастают, но он был слишком опытным политиком, чтобы дать им волю.
— Ты говоришь о спасении Италии, — медленно сказал Гранди, его голос был ровным, но в нём чувствовалась напряжённость. — Но что ты предлагаешь? Свержение Дуче? Заговор? Ты знаешь, что это значит. Один неверный шаг, и мы окажемся в камере. Или на виселице.
Бадольо покачал головой.
— Я не говорю о заговоре, Дино. Пока. Но мы должны быть готовы. Если Абиссиния будет затягивать нас в трясину ещё сильнее, если Германия втянет нас в новую войну, если Америка и Британия объединятся против нас — Муссолини падёт. И кто тогда поднимет Италию? Король? Он спрячется, как будто его и нет. Фашистская партия? Она развалится без Дуче, и поделом. Мы, Дино. Ты, я, те, кто ещё помнит, что такое Италия. Мы должны быть готовы взять власть, когда придёт время.
Гранди почувствовал, как холод пробежал по спине. Слова Бадольо были не просто рассуждениями — это был намёк на измену. Он знал, что маршал не говорит таких вещей без причины. Бадольо был стратегом, человеком, который планировал на годы вперёд, и его слова были как шахматный ход, рассчитанный на будущее. Но Гранди был дипломатом, и его инстинкты подсказывали ему держаться в тени, пока ситуация не прояснится. Он вспомнил собрание ложи: лица братьев, их споры о крахе режима, о том, как санкции душат экономику, как война в Абиссинии истощает армию. Профессор из Турина говорил о необходимости создать тайный совет, который мог бы действовать, если Муссолини потеряет власть. Гранди тогда промолчал, но мысль о таком совете теперь казалась не такой уж безумной.
— Я подумаю, — наконец сказал он. — Но я не дам ответа сегодня. Нам нужно больше времени, чтобы понять, куда идёт Италия. Если мы ошибёмся, цена будет слишком высока.
Бадольо кивнул, его взгляд смягчился.
— Хорошо, Дино. Думай. Но не слишком долго. Время не на нашей стороне. Муссолини ведёт нас к пропасти, и если мы не найдём выход, Италия заплатит за его ошибки. Мы должны быть готовы.
Он подал знак, и Альберто вернулся к машине. Двигатель снова заурчал, и Lancia медленно двинулась обратно к Риму. Гранди смотрел в окно, его мысли были далеко. Он видел Италию, раздираемую войной, санкциями, внутренними интригами. Он видел Муссолини, стоящего на балконе Пьяцца Венеция, обещающего величие, которого, возможно, никогда не будет. И он видел себя — человека, который должен выбрать: остаться в тени или шагнуть в пропасть ради спасения страны. Виноградники за окном сменились городскими улицами, где фонари отбрасывали золотистый свет на булыжники. Рим спал, но Гранди знал, что этот покой обманчив.
Вечер перетёк в ночь, и Палаццо Венеция утопал в тусклом свете уличных фонарей. Просторный кабинет Бенито Муссолини дышал величием — стены украшали карты Африки и Средиземноморья. Огромный стол из красного дерева был завален бумагами и телеграммами, рядом стояла наполовину пустая бутылка кьянти. В воздухе витал запах чернил и лёгкий аромат старой кожи от кресла, где сидел Муссолини. Его широкие плечи были слегка сгорблены, тёмные глаза впились в телеграмму, лежавшую перед ним. Слова были резкими, неумолимыми: генерал Этторе Бастико мёртв. Подозрение на отравление. Асмэра в смятении.