Муссолини стиснул челюсти, его крепкие пальцы смяли край бумаги. Весть о смерти Бастико ударила его как пощёчина — не только из-за потери опытного командира, но и из-за того, что она означала. Что-то рушилось. Его мечта о новой Римской империи, горевшая в нём, ускользала из рук. Он резко встал и начал мерить шаги по кабинету. Его тяжёлые шаги отдавались в тишине. Остановившись перед картой Африки, утыканной красными булавками и чёрными линиями, обозначавшими итальянские завоевания в Эритрее и Сомали, он замер. Абиссиния была центром его амбиций, суровой землёй, обещавшей славу, но приносившей лишь сопротивление. Кампания истощала Италию. Санкции Лиги Наций душили экономику, нехватка топлива подрывала флот, и теперь это — прославленный генерал мёртв. Муссолини с силой ударил кулаком по столу. «Бастико, — пробормотал он, — они посмели ударить по моим генералам?»
Он вернулся к телеграмме, перечитывая её, словно слова могли измениться. Налив себе бокал кьянти, он закружил тёмную жидкость, отражавшую свет. Вино было горьким на вкус, но он выпил его залпом, надеясь, что это успокоит нервы. «Империя, — сказал он вслух, его голос заполнил комнату. — Я получу свою империю». Африка была первым шагом, краеугольным камнем новой Италии, которая затмит Цезарей. Балканы — Албания, Югославия, Греция — последуют за ней, каждая страна станет частью великой мозаики его видения. Он видел себя на мировой сцене не младшим партнёром Германии Гитлера, а равным, современным Августом. Союз с фюрером был средством, не более. Губы Муссолини скривились в презрительной усмешке при мысли о немцах. Их высокомерие раздражало его. Когда империя Италии укрепится, он не позволит Берлину указывать ему. Он покажет, что значит быть римлянином.
Но смерть Бастико была трещиной в этом видении. Муссолини снова зашагал по кабинету, чувствуя, как тяжесть войны давит на него. Абиссинская кампания началась с фанфар, с обещаний быстрой победы. Его пропагандистская машина рисовала его непобедимым, Дуче, который возродит славу Рима. Но реальность была мрачной: армии увязли в суровых горах, их подстерегали партизаны, знавшие каждый перевал и долину.
Он остановился у окна, отодвинув тяжёлую штору, чтобы взглянуть на Рим. Город раскинулся перед ним. Пьяцца Венеция была тиха, лишь несколько охранников патрулировали внизу. Рим принадлежал ему, но сегодня казался хрупким. Он думал о Бастико, закалённом генерале, сражавшемся в Ливии и на полях Великой войны, о человеке, чья преданность не вызывала сомнений. Бастико верил в империю. А теперь он мёртв, его тело остывает в пыльном морге Асмэры.
Пальцы Муссолини сжали бокал так сильно, что тот едва не треснул. Ему нужны были ответы, и немедленно. Он вернулся к столу и нажал кнопку интеркома. «Клара!» — рявкнул он. Через мгновение дверь отворилась, и Клара Петаччи, его любовница, скользнула в комнату. Ей было двадцать четыре, тёмные волосы струились по плечам, глаза, полные обожания и лёгкой тревоги, смотрели на него. Её присутствие обычно успокаивало, её молодость и красота напоминали ему о собственной силе, но сегодня даже она не могла унять бурю в его груди.
— Дуче, — мягко сказала она, её голос слегка дрожал. — Что случилось? Ты выглядишь… встревоженным.
Он отмахнулся, хотя его взгляд на мгновение смягчился, встретив её глаза.
— Бастико мёртв, — сказал он прямо. — В Асмэре. Мои враги действуют, Клара. Они бьют по моим генералам, по моей империи.
Клара прижала руку ко рту, её глаза расширились.
— Но кто посмел бы…
— Кто не посмел бы? — огрызнулся он, прерывая её.
Он снова начал мерить шаги, всё ещё сжимая бокал.
— Может, это один из наших. Некоторые думают, что я не вижу, как они плетут заговоры и шепчутся за моей спиной.
Клара шагнула ближе, её рука легко легла на его плечо.
— Бенито, ты — Дуче. Никто не может тебя тронуть. Народ любит тебя.
Её слова были призваны утешить, но лишь подлили масла в огонь. Он стряхнул её руку, повернувшись к карте.
— Любовь — это ещё не всё, Клара. Любовь не выигрывает войны. Мне нужны люди, которым я могу доверять, генералы, которые не умирают в кофейнях. — Он ткнул пальцем в карту, указывая на Асмэру. — Бастико должен был удержать Эритрею, сокрушить повстанцев. Теперь он мёртв, а я остался с трусами и предателями.