Он открыл рот, чтобы что-то сказать — угрозу, мольбу, проклятие, — но слова замерли на губах. Сабля взметнулась, поймав отблеск солнца, и опустилась с ужасающей точностью. Удар пришёлся по голове, и Де Боно рухнул, не издав ни звука. Кровь хлынула на землю, пропитывая сухую почву, образуя тёмную лужу, которая медленно растекалась под ногами нападавшего. Абиссинец в маске замер на мгновение, глядя на тело генерала, затем наклонился, вытер клинок о мундир Де Боно и отступил назад.
Когда стрельба стихла, дорога была усеяна телами. Грузовики догорали, чёрный дым поднимался к небу. Обломки ящиков, разбросанные взрывами, валялись среди камней, а запах гари и крови пропитал воздух. Из двадцати солдат и трёх офицеров не выжил никто. Нападавшие, собрав оружие и боеприпасы, исчезли так же стремительно, как появились. Их фигуры мелькали среди валунов, пока не растворились в скалах.
Дорога, ещё недавно оживлённая движением колонны, теперь выглядела как картина из ада. Тела солдат лежали в неестественных позах, их мундиры были разорваны, лица застыли в гримасах боли и удивления. Один из грузовиков всё ещё горел, пламя лизало остатки ящиков, и время от времени раздавался треск, когда огонь добирался до патронов.
В Асмэре весть о бойне достигла штаба к полудню. Курьер, запыхавшийся и бледный, ворвался в кабинет коменданта, его форма была покрыта пылью от долгой скачки. Он сбивчиво доложил: колонна уничтожена, генерал мёртв, выживших нет. Офицеры, собравшиеся в штабе, замерли, их лица выражали смесь неверия и ужаса. Комендант, пожилой майор с седыми висками, ударил кулаком по столу, требуя объяснений. Но объяснений не было. Разведка не предупреждала о крупных отрядах повстанцев, а местные племена, по последним данным, оставались лояльными. Кто-то предположил, что это дело рук абиссинских шпионов, другие говорили о предательстве в штабе, но доказательств не было.
Слухи о засаде распространялись по Асмэре с быстротой ветра. В казармах шептались о таинственных автоматчиках, о сабле, разрубившей голову генерала. Торговцы на рынке, услышав новости, закрывали лавки, опасаясь, что повстанцы могут ударить по городу. Итальянские патрули удвоили численность. В штабе царило смятение: офицеры спорили, требуя немедленных действий, но никто не знал, где искать врага. Разведчики, отправленные к ущелью, вернулись с пустыми руками — нападавшие не оставили следов, кроме тел и разрушений.
К вечеру Асмэра погрузилась в тревожное ожидание. Солдаты в казармах проверяли оружие, офицеры перечитывали отчёты, пытаясь найти хоть малейший намёк на то, кто мог организовать засаду. Город, обычно шумный от голосов торговцев и звона колоколов, затих, словно готовясь к новой беде. Имена погибших — Де Боно, Виченти, Феррари, Бьянки и двадцати солдат — повторялись в разговорах, становясь символом уязвимости итальянской власти. Эритрея, и без того неспокойная, балансировала на грани новых потрясений, а память о бойне в ущелье обещала стать незаживающей раной для Италии.
Витторио Руджеро ди Сангаллетто не находил покоя уже третью ночь. Слухи о засаде, унёсшей жизнь генерала Де Боно и его эскорта, разносились по улицам. Витторио избегал этих обсуждений, но каждый взгляд офицера, каждый шёпот в штабе заставлял его сердце биться чаще. Он знал, что сделка с Дестой Алемайеху сделала его частью опасной игры, и теперь он ждал финального шага — обещанных пятидесяти тысяч долларов.
Вечером третьего дня после засады Витторио зашёл в забегаловку недалеко от казармы — маленькое заведение, где подавали горький кофе и простую еду. Он часто бывал здесь, чтобы перехватить кружку пива и послушать солдатские сплетни. Место было шумным, пропахшим табаком и жареной рыбой, но безопасным — сюда редко заглядывали офицеры высокого ранга. Витторио сел в углу, заказал пиво и сделал вид, что читает старую газету. К нему подошёл эритрейский парнишка, худощавый, в потрёпанной рубахе, разносивший подносы с едой. Мальчишка поставил кружку на стол и незаметно подсунул под неё сложенный лист бумаги. Его глаза мельком встретились с взглядом полковника, и он тут же отошёл, не сказав ни слова. Витторио, не привлекая внимания, спрятал записку в карман, допил пиво и вышел. На улице он развернул лист. На нём аккуратным почерком было написано: «Маяк. Полночь. Завтра». Он сжал бумагу, чувствуя, как адреналин пробегает по венам, и поджёг её спичкой, глядя, как она превращается в пепел.
Ночь у маяка обещала стать решающей. Витторио понимал, что Деста — не тот, кто нарушает обещания, но его лёгкость в согласии на такие суммы вызывала вопросы. Пятьдесят тысяч долларов — это была не просто плата, а знак, что за абиссинцем стоят силы, о которых полковник мог только гадать. Он не доверял Десте, но сделка была слишком важной, чтобы отступать. Днём он оставался в штабе, подписывал отчёты, отдавал приказы.