Хансен за рулём выглядел расслабленно. Вместо мундира на нём была лёгкая льняная рубашка с закатанными рукавами и широкополая шляпа, защищавшая лицо от солнца. Он казался человеком, сбросившим груз берлинских кабинетов, но Ханс понимал, что эта лёгкость обманчива. Хансен никогда не был просто спутником — каждый его поступок был продуман.
— Хорошо выбраться из города, Зейдлиц, — сказал Хансен, не отрывая глаз от дороги. — Берлин утомляет своими улицами, сплетнями, вечными взглядами из-за угла. Здесь, на природе, можно почувствовать себя свободнее.
Ханс кивнул, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя ему было неспокойно.
— Согласен, герр полковник. На природе всё кажется проще.
Хансен бросил на него короткий взгляд, уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке.
Машина свернула на узкую тропу, ведущую к озеру, о котором Ханс слышал, но никогда не бывал. Дорога была неровной, колёса подпрыгивали на кочках, пыль поднималась за «Опелем», оседая на траве. Вскоре они остановились у берега озера, окружённого камышами и низкими ивами, чьи ветви склонялись к воде, слегка касаясь её поверхности. Вода блестела под солнцем, отражая небо, а лёгкий ветерок создавал мелкую рябь. На берегу стоял старый деревянный пирс, потемневший от времени, а рядом — небольшой столик, на который Хансен выложил удочки, коробку с наживкой, жестяную банку с кофе и свёрток с едой.
— Добро пожаловать, Зейдлиц, — сказал Хансен, хлопнув его по плечу. — Посмотрим, как ты управляешься с удочкой.
Ханс улыбнулся.
— Постараюсь не разочаровать, герр полковник.
Они устроились на пирсе, расставив удочки. Хансен ловко наживил крючок, забросил леску и откинулся назад. Ханс последовал его примеру, хотя движения его были скованными — он не рыбачил с детства, когда отец брал его на реку. Тогда всё было проще: мир был понятным, а опасности — далёкими и абстрактными.
Жара усиливалась, и Ханс снял пиджак, оставшись в рубашке. Пот выступал на лбу, но ветерок приносил лёгкую прохладу. Камыши шелестели, где-то вдалеке квакали лягушки, а над озером кружили стрекозы, сверкая в лучах солнца. Ханс смотрел на поплавок, неподвижно лежавший на воде, но мысли его были заняты другим.
— Рыбалка учит терпению, Зейдлиц, — сказал Хансен, прерывая молчание. — Сидишь, ждёшь, наблюдаешь. Иногда часами. Но когда клюёт — действуешь быстро, иначе упустишь рыбу.
Ханс кивнул, глядя на поплавок.
— Похоже на нашу работу, герр полковник. Много ожидания, но один момент решает всё.
Хансен усмехнулся, его взгляд скользнул по воде.
— Верно. Только в нашей работе промах стоит дороже, чем пустой крючок.
Они сидели в тишине, лишь плеск воды и крики птиц нарушали покой. Ханс пытался сосредоточиться, но жара и слова Хансена мешали. Он думал о Кларе, о её тревожных взглядах, о детях, которые всё чаще замечали его усталость. Он знал, что ради них должен продолжать, но страх, что его тайна раскроется, рос с каждым днём.
Хансен вдруг заговорил, его тон был серьёзнее, чем прежде.
— Скоро многое может измениться, Зейдлиц. Времена неспокойные — в Абвере, в рейхе, в Европе. Грядут события, которые потребуют от нас полной отдачи. Ты должен быть готов.
Ханс повернулся к нему, стараясь скрыть удивление.
— Какие события, герр полковник? — спросил он осторожно.
Хансен не ответил сразу. Он вытащил леску, проверил наживку и забросил её снова.
— Пока рано говорить, — сказал он наконец. — Но я должен быть уверен, что ты на нашей стороне. Абверу нужны люди, которые не подведут, когда придёт время. Люди, которые верны.
Ханс почувствовал, как сердце заколотилось быстрее. Он знал, что Хансен не говорит просто так — это была проверка, попытка найти слабое место.
— Я верен Абверу, герр полковник, — сказал Ханс, стараясь говорить спокойно. — Мой долг — служить Германии.
Хансен посмотрел на него, его глаза сузились, словно он искал что-то в словах Ханса.
— Хорошо, — сказал он. — Я верю тебе, Зейдлиц. Но помни: те, кто сомневается, долго не задерживаются.