Они сели, глядя на воду, и Хансен продолжил говорить. Он рассказал о своей молодости, о том, как мечтал стать моряком, но жизнь привела его в разведку. «Море учит ждать, Зейдлиц, — говорил он, отрезая кусок колбасы ножом. — Но оно же учит, что ждать нужно с умом. Если просто сидеть, ничего не добьёшься». Ханс слушал, кивая, но его мысли были заняты. Он пытался понять, что знает Хансен, и как далеко заходит его доверие.
Рыбалка продолжилась, и Хансен, казалось, всё больше раскрывался. Он говорил о Берлине, о том, как город изменился за последние годы, как улицы наполнились новыми лицами, а старые друзья исчезли в водовороте политики. Он вспоминал, как в молодости проводил летние дни на реках Баварии, где вода была такой прозрачной, что видно было каждую рыбу. «Тогда всё было проще, — говорил он, глядя на озеро. — Не было столько глаз, следящих за тобой». Ханс кивал, но его мысли возвращались к документам, которые он фотографировал. Он вспоминал, как прокрадывался в архив во время обеденного перерыва, как его пальцы дрожали, пока он настраивал камеру. Каждый щелчок затвора был риском, но он знал, что эти данные могут спасти жизни.
К середине дня они решили попробовать ещё одно место — небольшой залив, окружённый густыми камышами, где, по словам Хансена, водились крупные карпы. Они собрали снаряжение и двинулись вдоль берега, пробираясь через заросли. Солнце пекло нещадно, и Ханс чувствовал, как пот пропитывает рубашку. Хансен, напротив, казался неутомимым, его движения были лёгкими, почти небрежными. Они устроились на новом месте, расставив удочки, и Хансен продолжил свои рассказы. Он говорил о старых коллегах, о тех, кто служил в Абвере ещё до прихода национал-социалистов, о том, как всё изменилось с тех пор. «Раньше мы знали, кто враг, — говорил он, глядя на воду. — Теперь враги повсюду, и не всегда понятно, где свои».
Ханс слушал, стараясь не выдать своих мыслей. К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в алые и золотые тона, Хансен решил заканчивать. Они сложили удочки, собрали улов — десяток рыб, которые Хансен небрежно бросил в корзину, — и направились к машине. Обратная дорога в Берлин прошла в молчании, лишь гул мотора и шелест шин нарушали тишину. Хансен курил, дым поднимался к потолку «Опеля», а его лицо, освещённое последними лучами солнца, было непроницаемым.
— Хороший день, Зейдлиц, — сказал он, когда они въехали в город. — Надо будет повторить как-нибудь.
— Буду рад, герр полковник, — ответил Ханс.
Хансен высадил его у дома, и «Опель» исчез в вечерней дымке. Ханс вошёл в дом, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Дети уже спали, а Клара сидела в гостиной, читая книгу. Она подняла глаза.
— Как рыбалка? — спросила она, откладывая книгу.
Ханс поцеловал её в лоб, стараясь улыбнуться.
— Жарко было, но в целом неплохо, — сказал он. — Поймал пару рыб.
— Ты выглядишь уставшим, — сказала она тихо. — Всё в порядке?
— Просто день долгий и всё время на жаре, — ответил он, касаясь её руки. — Ничего страшного.
Той ночью, когда Клара спала рядом, Ханс лежал без сна, глядя в темноту. Слова Хансена о переменах, о верности, о грядущих событиях кружились в его голове. Он знал, что должен быть осторожен, как никогда. Один промах, один момент слабости — и всё, ради чего он жил, могло рухнуть. Но он должен был продолжать, ради Клары, ради детей, ради дела, которое он выбрал. Он закрыл глаза, представляя озеро, где они рыбачили, — спокойное, но полное скрытой жизни под поверхностью. Он должен был быть таким же: невидимым, неуловимым, всегда на шаг впереди.
Пока Ханс фон Зейдлиц лежал без сна в своей берлинской квартире, глядя в темноту потолка, в нескольких километрах от города, в заброшенном доме на окраине Бранденбурга, окружённом зарослями крапивы и старыми дубами, происходила другая встреча. Полковник Хансен, всё ещё в своей льняной рубашке, но с пиджаком, наброшенным на плечи, шагал по заросшей тропе, ведущей к ветхому строению. Дом, давно покинутый своими хозяевами, стоял на отшибе, его окна были заколочены, а стены поросли мхом. Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, отражался на разбитых стёклах, придавая месту зловещий вид.