Виктор Эммануил III, невысокий и худощавый, с аккуратно подстриженной бородкой и проницательным взглядом, сидел во главе стола. Его тёмно-синий костюм, скромный, но безупречно выглаженный, с орденами на груди — крестами и звёздами — контрастировал с пышностью зала. Король, известный своей сдержанностью и любовью к порядку, листал бумаги, делая пометки тонким пером с золотым наконечником. Его движения были точными, почти механическими, выдавая привычку к рутине монаршьего долга. Напротив расположился Бенито Муссолини, чья фигура излучала властность и энергию. Дуче, одетый в чёрный мундир с золотыми пуговицами и фуражку с чёрным пером, сидел, слегка откинувшись на спинку стула, его массивные плечи и решительный подбородок создавали образ человека, уверенного в своей правоте. Его тёмные глаза внимательно следили за королём, но в них мелькала тень раздражения — новости из Асмэры, пришедшие два дня назад, всё ещё тревожили его. Смерть Родольфо Грациани, одного из его самых верных генералов, была не просто личной утратой: это был вызов всей кампании в Абиссинии, которая должна была стать триумфом Италии и символом её возрождения.
Зал был почти пуст: лишь два адъютанта в безупречных мундирах с золотыми галунами стояли у дверей, неподвижные, словно мраморные статуи, и секретарь, молодой человек с серьёзным лицом и аккуратно зачёсанными волосами, записывал протокол в толстую кожаную тетрадь, его перо тихо скрипело по бумаге. Тишина, нарушаемая шелестом страниц и лёгким звоном хрусталя, когда король подливал себе воды из графина, создавала напряжённую атмосферу. Муссолини, привыкший к громким речам на площадях Рима, где толпы аплодировали каждому его слову, чувствовал себя здесь слегка скованно, но его голос, когда он заговорил, был твёрд, с характерной хрипотцой, которая делала его речи такими запоминающимися.
— Ваше Величество, — начал он, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в стол, его руки сжались в кулаки, подчёркивая решимость. — Гибель Грациани, Маркетти и Паолуччи в Асмэре — тяжёлый удар, никто не спорит. Но наша цель остаётся неизменной. Абиссиния будет нашей, и точка! Через несколько дней, когда Хайле Селассие, этот самозваный император, сбежит из Аддис-Абебы, наши войска войдут в столицу с гордо поднятыми знамёнами. Это будет не просто победа, а триумф, который заставит мир склонить головы перед Италией! И вы, Ваше Величество, станете не только королём, но и императором Абиссинии. Ваше имя войдёт в историю рядом с великими правителями, а Савойская династия обретёт новую славу. Мы строим империю, и ни британцы, ни их Лига Наций не посмеют встать у нас на пути. Я обещаю вам: мы покажем им, что значит итальянская воля!
Виктор Эммануил отложил перо и посмотрел на Муссолини поверх своих маленьких круглых очков. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула искра интереса, смешанная с привычным скептицизмом. Король, осторожный политик, знавший цену громким обещаниям, понимал, что амбиции Муссолини открывают перед Италией новые горизонты. Титул императора Абиссинии был заманчивым — символ, способный отвлечь нацию от роста цен на хлеб, недовольства в деревнях и шепотков о слабости монархии в римских салонах. Но он также знал, что каждый шаг в этой кампании — как хождение по тонкому льду. Он медленно кивнул, его пальцы постучали по обложке папки, словно взвешивая каждое слово Дуче.