Мария сделала ещё один глоток кофе, чтобы скрыть свою реакцию. Это было больше, чем она ожидала. Она решила сменить тактику, чтобы не вызывать подозрений.
— Вы говорите так, будто перемены уже на пороге, — сказала она. — Но что, если это не то, о чём мы думаем? Может, фюрер найдёт виновных, и всё вернётся на круги своя?
Вицлебен покачал головой.
— Не вернётся, Хельга, — сказал он, возвращаясь к столу и садясь. — Эссен — это только начало. Люди устали от страха. Гестапо, СС, постоянные аресты… Это не может продолжаться вечно. Если мы не найдём способ вернуть доверие, народ повернётся против нас. И тогда никакая армия не поможет.
Манштейн кивнул, его пальцы слегка сжали край стола.
— Эрвин прав, — сказал он. — Мы на развилке. Либо мы найдём способ укрепить рейх, либо он начнёт рушиться. И если это произойдёт, нам нужен будет кто-то, кто сможет удержать всё вместе. Бек — один из немногих, кто мог бы это сделать.
Мария почувствовала, как её пульс участился. Их откровенность была редкой возможностью, но она знала, что нужно быть осторожной. Она решила задать ещё один вопрос, чтобы закрепить их слова.
— Но разве Бек захочет такой ответственности? — спросила она. — Это ведь не просто командование армией. Это управление страной. Это совсем иная ответственность.
Клюге усмехнулся.
— Хельга, ты всегда знаешь, как задеть за живое, — сказал он, ставя чашку на стол. — Бек не хочет власти ради власти. Но если дело дойдёт до того, что рейху будет нужен лидер, он не откажется. Он слишком верен долгу.
Вицлебен кивнул.
— Бек понимает, что такое ответственность, — сказал он. — И он не из тех, кто бежит от неё. Если обстоятельства изменятся, Бек будет тем, кто сможет держать всё под контролем.
Мария кивнула, её лицо оставалось спокойным, но внутри она лихорадочно анализировала их слова. Это был намёк на возможный раскол в высших кругах Вермахта. Она решила подтолкнуть разговор дальше, но с осторожностью.
— Вы говорите так, будто уже обсуждаете это между собой, — сказала она. — Неужели всё так серьёзно? Или это просто разговоры за кофе?
Манштейн посмотрел на неё с любопытством.
— Хельга, ты слишком умна, чтобы притворяться наивной, — сказал он, слегка улыбнувшись. — Да, мы думаем о будущем. Потому что, если мы не будем готовы, рейх рухнет. И мы не можем этого допустить.
Клюге кивнул, говоря тише.
— Мы не заговорщики, Хельга, — сказал он, глядя ей в глаза. — Но мы солдаты. И мы знаем, что иногда нужно принимать трудные решения, чтобы спасти то, что важно.
Мария улыбнулась.
— Я понимаю, господа, — сказала она. — И я ценю вашу откровенность. Но, как женщина, я не могу не спросить: что это значит для нас? Для тех, кто не носит мундир, но живёт в этом рейхе?
Вицлебен посмотрел на неё, его лицо смягчилось.
— Для вас, Хельга, это значит быть осторожной, — сказал он. — Времена неспокойные. И чем больше мы говорим о переменах, тем опаснее становится для всех нас.
Манштейн кивнул, его взгляд стал задумчивым.
— Эрвин прав, — сказал он. — Но я знаю, что ты не из тех, кто боится. Ты всегда была особенной, Хельга. И я рад, что ты здесь. Твои вопросы заставляют нас думать.
Мария рассмеялась, её смех был лёгким, почти игривым.
— Я просто женщина, которая хочет понять, что происходит, — сказала она. — Но я ценю вашу откровенность. И я надеюсь, что мы сможем говорить так же откровенно и в будущем.
Разговор продолжался, постепенно переходя к более лёгким темам. Клюге рассказал о своей недавней поездке в Баварию, где он провёл неделю в горах, наслаждаясь тишиной и природой. Он описал, как утренний туман окутывал вершины, а местные жители угощали его свежесваренным пивом в маленькой деревенской таверне. Он вспомнил, как один старый фермер рассказал ему о своих сыновьях, которые ушли служить в армию, и о том, как он боится за их будущее. Клюге говорил с лёгкой грустью, но его голос оживился, когда он описал вкус баварского хлеба, испечённого в дровяной печи.
Вицлебен поделился историей о новом спектакле в берлинском театре, который, по его словам, был слишком авангардным для его вкуса, но всё же заставил его задуматься о переменах в искусстве. Он описал сцену, где актёры, одетые в странные костюмы, изображали хаос городской жизни, и заметил, что это напомнило ему о текущем состоянии Берлина. Он упомянул, что даже в театральных кругах говорят о неуверенности, словно все ждут чего-то неизбежного. Его слова были осторожными, но Мария уловила в них нотку беспокойства, которое он старался скрыть.