Манштейн, обычно сдержанный, неожиданно вспомнил случай из своей молодости, когда он чуть не провалил экзамен в военной академии из-за спора с преподавателем о тактике Наполеона. Он описал, как преподаватель, старый пруссак с густыми бакенбардами, чуть не выгнал его из аудитории, но в итоге признал его правоту. История вызвала смех у Клюге, который заметил, что Манштейн всегда умел отстаивать своё мнение, даже если это грозило неприятностями. Мария поддерживала беседу лёгкими репликами, но её мысли были заняты анализом их слов о Беке и возможных переменах.
Когда вечер подошёл к концу, гости начали расходиться. Клюге и Вицлебен попрощались, их машины уже ждали у ворот. Манштейн предложил подвезти Марию обратно в город.
— Хельга, — сказал он, когда они вышли на террасу, — ты всегда умеешь сделать вечер интереснее. Но будь осторожна. Времена неспокойные, и даже такие разговоры могут навлечь беду.
Мария улыбнулась, её взгляд скользнул к звёздам, сияющим в ясном небе.
— Я ценю твою заботу, Эрих, — ответила она. — Но я всего лишь секретарь, который любит слушать умных людей. Надеюсь, мы скоро увидимся снова.
Манштейн кивнул, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула искра интереса.
— Доброго вечера, Хельга, — сказал он, открывая ей дверь машины.
Мария села в «Опель». Она знала, что её отчёт будет полон ценных деталей, но её миссия была далека от завершения. Берлин, как и этот вечер, был полон загадок, и она была готова их разгадывать.
В тот же июльский вечер, когда Мария Лебедева вела осторожный разговор в загородном доме в Ванзее, Герман Геринг находился в своём кабинете в центре Берлина. Массивное здание министерства авиации, монументальное и холодное, словно поглощало мягкий свет уличных фонарей, отбрасывая длинные тени на мощёную мостовую. Внутри кабинет Геринга был олицетворением его амбиций: стены, обитые тёмным деревом, украшали охотничьи трофеи и картины с изображением героических сражений, а над камином висел портрет фюрера, чей взгляд, казалось, следил за каждым движением в комнате. Тяжёлый письменный стол из красного дерева был завален документами, картами и моделью новейшего истребителя.
Воздух в кабинете был пропитан запахом дорогого табака и полированного дерева. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было тиканье больших напольных часов в углу, чей маятник равномерно отсчитывал секунды. Геринг, одетый в безупречно сидящий мундир, сидел в кожаном кресле; его массивная фигура казалась ещё более внушительной в полумраке, освещённом лишь настольной лампой с зелёным абажуром.
На столе перед ним лежало письмо, только что доставленное адъютантом. Письмо было запечатано красным воском с оттиском, который Геринг узнал сразу — знак его ближайшего помощника, человека, которому он доверял самые деликатные дела. Он сломал печать и развернул плотный лист бумаги, исписанный аккуратным почерком. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, пробежались по строчкам, и с каждым словом его лицо становилось всё более сосредоточенным. Пальцы, унизанные массивными перстнями, замерли на краю стола, а брови слегка нахмурились.
Геринг читал медленно, словно взвешивая каждое слово. Письмо было кратким, но в нём, очевидно, содержалось нечто, заставившее его замереть. Он отложил лист, откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул, устремив взгляд на портрет Гитлера над камином. Портрет, написанный в строгих тонах, изображал фюрера в профиль с суровым выражением лица, будто тот смотрел куда-то вдаль, в будущее, которое он обещал рейху. Геринг долго смотрел на это лицо, его пальцы медленно постукивали по подлокотнику кресла, выдавая внутреннее напряжение.
О чём было письмо, осталось неизвестным. Но что-то в этих строках задело его, всколыхнуло мысли, которые он обычно держал под контролем. Было ли это предупреждение? Указание? Или, возможно, намёк на что-то, о чём даже он, второй человек в рейхе, не был готов говорить вслух? Его взгляд, тяжёлый и задумчивый, скользил по портрету, словно ища в нём ответы. Он знал, что каждое решение, принятое сейчас, могло изменить ход истории, и эта мысль, как тяжёлый груз, легла на его плечи.
Геринг подошёл к окну, раздвинул тяжёлые шторы и посмотрел на ночной Берлин. Вернувшись к столу, он взял письмо и ещё раз пробежался глазами по строчкам. Затем, словно приняв решение, аккуратно сложил лист и убрал его в ящик стола, закрыв его на ключ. Портрет фюрера смотрел на него, и Геринг, на мгновение задержав взгляд, отвернулся. Его мысли кружились вокруг чего-то важного, чего-то, что могло изменить всё.