Хайле Селассие повернулся к нему.
— Благодарю вас, майор. Я готов.
Он надел лёгкий плащ поверх мантии и взял небольшой кожаный саквояж, куда слуга уложил карту и несколько личных вещей. В последний раз окинув взглядом покои, он почувствовал, как что-то внутри сжимается. Это был не просто дворец — это был символ его власти, его связи с народом, его дом. Покидать его было всё равно что оставить часть себя.
У южных ворот дворца ждал небольшой конвой: три бронированных автомобиля с британскими флагами и несколько солдат в форме. Утренний воздух был прохладным, пахло пылью и дымом от далёких пожаров, где итальянские войска сжигали деревни. Хайле Селассие сел в центральный автомобиль рядом с Уинслоу. Дверь захлопнулась, и конвой тронулся, поднимая облака пыли.
Дорога из Аддис-Абебы в Джибути была долгой и изнурительной. Машины двигались по неровным тропам, минуя разрушенные деревни и поля, где ещё недавно паслись стада. Император смотрел в окно, стараясь запомнить каждый холм, каждое дерево, каждый поворот. Он знал, что, возможно, видит свою страну в последний раз. В его груди боролись гнев, печаль и решимость. Он не хотел уезжать, но понимал, что его голос в Лиге Наций может стать последней надеждой Абиссинии. Он представлял, как будет стоять перед мировыми лидерами, рассказывая о страданиях своего народа, о жестокости итальянских захватчиков, об их газовых атаках и разрушенных городах. Но эта мысль не приносила облегчения. Каждое мгновение, проведённое вдали от родной земли, казалось предательством.
— Вы сделали правильный выбор, Ваше Величество, — тихо сказал Уинслоу, заметив его задумчивый взгляд. — В Лондоне вы сможете говорить от имени Абиссинии. Ваш голос услышат.
Хайле Селассие повернулся к нему, его глаза были полны боли.
— Мой народ умирает, майор. Мои воины сражаются, а я уезжаю. Какой император оставляет свою страну в такой час?
Уинслоу замялся, подбирая слова.
— Иногда лидер должен уйти, чтобы спасти больше, чем он может, оставаясь. Вы — символ Абиссинии. Если итальянцы захватят вас, надежда умрёт.
Император отвернулся к окну. Он знал, что Уинслоу прав, но это не уменьшало его тоски. Он думал о тех, кто остался в Аддис-Абебе, о солдатах, которые будут держать оборону, о семьях, которые прячутся от бомбёжек. Он думал о Тадессе, Микаэле и Зэудиту, которые, возможно, уже готовят свои силы к сдаче или борьбе за власть. Его сердце болело от мысли, что он не смог их сплотить.
Конвой пересёк границу. Джибути встретил их жарким солнцем и солёным ветром с моря. Порт был полон суеты: торговцы, французские солдаты, беженцы из Абиссинии, ищущие спасения. Хайле Селассие заметил несколько знакомых лиц — дворян, покинувших столицу раньше. Их глаза были полны страха и усталости. Он отвернулся, не желая встречаться с их взглядами. Он чувствовал себя не только императором, но и человеком, чья страна рушится, а он не в силах её удержать.
В порту их ждал французский корабль, готовый доставить императора в Аден, а оттуда — в Лондон. Хайле Селассие ступил на пристань, его шаги были тяжёлыми, словно земля притягивала его назад. У трапа он остановился, обернувшись в сторону Абиссинии. За горизонтом, скрытым дымкой, лежала его страна — земля, которую он поклялся защищать. Он закрыл глаза, и в памяти всплыли образы: смех детей в деревнях, пение воинов перед битвой, запах тэджа на праздниках. Он поклялся себе, что вернётся — не как беглец, а как лидер, который приведёт свой народ к свободе.
— Ваше Величество, пора, — мягко сказал Уинслоу, стоя рядом.
Хайле Селассие кивнул и поднялся по трапу. Корабль отчалил, и Джибути начал удаляться, превращаясь в тёмную полоску на горизонте. Император стоял на палубе, глядя на море. Его мысли были далеко — в Аддис-Абебе, в горах Тиграи, в степях оромо. Он чувствовал, как его душа остаётся с народом, даже когда его тело уносило всё дальше от родной земли.
Путешествие до Адена прошло спокойно, но для Хайле Селассие оно было наполнено молчанием. Он проводил часы на палубе, глядя на волны, или в своей каюте, перечитывая письма от родных и министров. Он писал заметки для речи в Лиге Наций, стараясь выразить всю боль и надежду своего народа. Но каждый раз, когда он брал перо, его охватывала тоска. Он представлял, как итальянские танки входят в Аддис-Абебу, как его дворец превращается в руины, как его народ теряет веру. Он знал, что должен быть сильным, но в эти моменты чувствовал себя одиноким, как никогда прежде.