Поезд мчался через ночную Германию, а Харроу, сидя у окна, мысленно готовился к следующему этапу. В Дрездене его ждал связной, который должен был передать инструкции из Лондона. Он знал, что его миссия — лишь часть большой игры, и успех в «Золотом фазане» был лишь первым шагом.
В Лондоне совещание продолжалось. Кроуфорд, Синклер, Келл и Пирс обсуждали возможные шаги. Кроуфорд настаивал на усилении разведки в нейтральных странах, таких как Швеция и Швейцария, где немецкие агенты могли перегруппироваться. Синклер требовал ускорить эвакуацию Харроу, подчёркивая, что его захват станет катастрофой для Британии. Келл предлагал использовать прессу для распространения слухов о внутренних конфликтах в Германии, чтобы отвлечь внимание от британской причастности. Пирс, всё ещё обеспокоенный, продолжал задавать вопросы о дипломатических последствиях, особенно о реакции Франции и США.
Совещание закончилось, но напряжение в комнате не спадало. Черчилль остался один, глядя на карту Европы, разложенную на столе. Его мысли были заняты не только успехом операции, но и таинственным вторым взрывом. Кто стоял за ним? Советы, преследующие свои цели? Сопротивление внутри Германии, о котором никто не знал? Или нечто совершенно иное? Ответы были где-то там, в дымящихся руинах Берлина, но одно было ясно: игра вышла на новый уровень, и Британия готовилась к следующему ходу.
Глава 19
Утро в Берлине наступило в тяжёлом молчании. Город, ещё вчера бурливший под палящим солнцем конца июля 1936 года, теперь был скован страхом и неопределённостью. Взрывы в пивной «Золотой фазан» и рейхсканцелярии, прогремевшие накануне вечером, потрясли Германию. Джеймс Харроу, он же Ганс Шульц, благополучно добрался до Дрездена, а затем пересёк границу и скрылся в Праге. Его миссия в «Золотом фазане» была выполнена, но загадочный второй взрыв в рейхсканцелярии оставил в его мыслях больше вопросов, чем ответов.
В Берлине Герман Геринг лежал на больничной койке, окружённый врачами и охраной. Его тело, покрытое повязками от ран, полученных при взрыве в рейхсканцелярии, не мешало ему действовать с решительностью, которой требовал момент. Больница в центре города превратилась в импровизированный штаб, где собирались выжившие члены нацистской верхушки, готовые либо поддержать его, либо оспаривать его лидерство. Смерть Адольфа Гитлера и Рудольфа Гесса, а также тяжёлые ранения Генриха Гиммлера открыли перед Герингом уникальную возможность, и он не собирался её упускать.
Утром того же дня Геринг созвал чрезвычайный комитет прямо в своей палате. Комната, пропахшая лекарствами, стала залом совещаний. В ней собрались Йозеф Геббельс с перевязанной рукой, Вильгельм Канарис, чьи ранения были легче, несколько гауляйтеров, уцелевших в «Золотом фазане», и высокопоставленные офицеры вермахта и люфтваффе. Атмосфера была напряжённой: все понимали, что этот день определит будущее рейха.
Геринг, приподнявшись на подушках, начал с твёрдого заявления:
— Господа, рейх осиротел. Фюрер и Гесс мертвы, но их дело не умрёт. Я беру на себя руководство Германией, чтобы восстановить порядок и продолжить нашу борьбу. Враги — внешние и внутренние — не должны воспользоваться нашей слабостью.
Геббельс, сидящий ближе всех, кивнул, но его лицо выражало скорее покорность, чем энтузиазм. Он боялся Геринга, чья решительность и контроль над люфтваффе делали его доминирующей фигурой. Канарис, сохраняя нейтральное выражение, внимательно слушал, его пальцы слегка постукивали по подлокотнику кресла. Остальные молчали, ожидая, что скажет Геринг.
— У нас есть доказательства предательства, — продолжил Геринг, делая паузу для эффекта. Он кивнул адъютанту, который положил перед ним папку с документами. — Эти бумаги, обнаруженные среди личных вещей Генриха Гиммлера, показывают, что он вёл тайную переписку с иностранными агентами. Мы не знаем, с кем именно, но это подтверждает: Гиммлер планировал предать рейх, возможно, даже организовал взрывы, чтобы захватить власть.
В комнате повисла тишина. Офицеры СС, присутствовавшие на совещании, переглянулись, их лица выражали недоверие. Гиммлер, глава их организации, человек, чья преданность рейху казалась незыблемой, — предатель? Это было немыслимо. Гауптштурмфюрер Краус, один из немногих эсэсовцев в комнате, попытался возразить: