Ресторан постепенно пустел: музыканты играли финальную мелодию, официанты убирали столы, складывая салфетки. Мария вернулась к главной теме осторожно.
— А если лидер действительно сменится? — спросила она, ставя чашку. — Без Гитлера и Геринга, с кем-то из Вермахта у руля — Германия станет другой? Спокойнее, стабильнее?
Манштейн кивнул, допивая ликёр и оставляя шоколад на тарелке.
— Станет лучше, Хельга. Армия заполнится профессионалами, а не карьеристами.
Официант принёс счёт. Манштейн оплатил его, добавив чаевые. Они встали; он помог Марии надеть жакет.
— Ты всегда умеешь задать правильные вопросы, Хельга, — сказал он у выхода. — Заставляешь задуматься о главном. Пойдём, провожу до такси.
На улице было прохладно, но приятно: ветерок шевелил листву, фонари освещали бульвар золотым светом, редкие прохожие спешили по тротуарам. Такси подъехало. Мария села на заднее сиденье, опустив стекло.
— Спасибо за чудесный вечер, Эрих, — сказала она, махнув рукой. — Было интересно и вкусно.
— И тебе спасибо, — ответил он, закрывая дверь. — Увидимся скоро. Будь осторожна.
Машина тронулась, увозя Марию в ночь по освещённым улицам. Она откинулась на сиденье, прокручивая в уме разговор: детали о Геринге, его людях, настроениях в армии, упоминание Бека. Всё это было ценной информацией для отчёта. Берлин спал, но её миссия продолжалась, полная новых загадок и возможностей.
Глава 11
Утро в Кремле начиналось тихо. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна кабинета, ложась золотистыми полосами на массивный стол. На столешнице лежала развернутая карта Европы — с аккуратно нанесенными границами, флажками и пометками красным карандашом. Рядом была стопка папок с грифом «Совершенно секретно», свежие сводки из Берлина, Парижа, Варшавы. Сергей сидел в кресле, откинувшись назад.
Дверь открылась. Вошел Павел Анатольевич Судоплатов. Под мышкой у него была толстая папка, набитая бумагами до отказа. Он прошел через комнату и остановился у стола.
— Доброе утро, товарищ Сталин. Как вы просили, я собрал свежие материалы по Германии. Разрешите начать?
Сергей поднял взгляд, чуть прищурился, потом махнул рукой в сторону стула напротив, приглашая сесть.
— Садитесь, Павел Анатольевич. Конечно, приступайте. Меня интересует армия. Высший генералитет. Как они воспринимают нового лидера?
Судоплатов сел и положил папку на стол. Он открыл ее аккуратно, как человек, привыкший к порядку даже в мелочах. Вытащил пачку машинописных листов — это была сводка за последнюю неделю, с печатью и подписью резидента. Он положил верхний лист перед Сергеем, рядом — пару фотографий и схему командования.
— Генералитет принимает Геринга с трудом, товарищ Сталин, — начал Судоплатов. — Геринг для них — чужак из люфтваффе. Обещает танки, экспансию, но в приватных беседах генералы вздыхают: рейхсмарки уходят на дворцы, на приемы, на картины, а казармы стоят полупустые, техника недоукомплектована. Бломберг особенно откровенен. Жалуется, что Геринг лезет в дела сухопутных войск, назначает своих летчиков на посты, а сам в пехоте никогда не служил.
Сергей взял лист, пробежал глазами строки. Там были имена, даты, точные выдержки из перехваченных разговоров — все записано резидентом в Берлине, с подтверждениями от нескольких независимых источников. Он кивнул, не отрываясь от чтения, но задал вопрос, не поднимая глаз.
— Бломберг — старый лис, да. Он всегда осторожен. Что конкретно он говорит? Приведите пример, Павел Анатольевич.
Судоплатов перелистнул страницу, нашел нужную запись, пододвинул лист ближе, указал пальцем на строку.
— Вот, пожалуйста, товарищ Сталин. 12 сентября, ужин в загородном доме под Потсдамом. Небольшая компания — Бломберг с двумя доверенными офицерами, оба из старой прусской гвардии. Один из них потом передал дословно: Бломберг сказал: «Новый фюрер думает, что армия — это его личная игрушка. Назначает летчиков на пехотные посты. Это не дисциплина, это бардак». Но дальше слов дело не идет. Боится.
Сергей отложил лист, взял фотографию — парад в Нюрнберге, 8 сентября. Геринг стоит в центре, с орденами, Бломберг слева, Фрич справа, Бек чуть позади, в тени.
— А Фрич? Командующий армией. Он молчит на публике или тоже ворчит в узком кругу?
— Фрич держится нейтрально на публике, товарищ Сталин. На парадах улыбается, когда нужно. Но в приватных встречах — другое дело. Его адъютант передает, что тот встречается с Беком регулярно. По вечерам, в загородных домах под Берлином, подальше от любопытных глаз. Бек особенно зол. Говорит: Геринг разрушает прусскую школу. Вот на этом фото с парада — видите Бека? Стоит в стороне, лицо каменное, как будто на похоронах, а не на празднике.