Кэндзи взял деревянные палочки, отломил кусочек тофу — корочка хрустнула тихо под зубами; он обмакнул в маленький соусник с понзу — цитрусовым соусом из юзу и сои — и съел: вкус был насыщенным, с лёгкой кислинкой от цитруса, имбирь добавлял остроты и тепла, а зелёный лук — хрустящей свежести, которая очищала нёбо. Запил второй чашкой саке — жидкость текла ещё легче, тепло накапливалось в животе, расслабляя мышцы спины и плеч после долгого дня за столом в редакции.
Он сидел так минут двадцать или тридцать, медленно смакуя еду и напиток, наблюдая за посетителями и жизнью заведения. Старик в углу сложил газету аккуратной стопкой, отодвинул её в сторону и заказал себе миску супа мисо — густой бульон из пасты мисо, с плавающими кубиками тофу, полосками водорослей вакамэ, которые разбухали в горячей воде, и мелко нарезанным зелёным луком сверху; пар от миски поднимался к потолку, неся аромат ферментированной сои и моря, и старик хлебал суп медленно, с удовольствием, закрывая глаза на каждом глотке. Рабочие у окна доели свои закуски — они заказали якитори и пиво — и теперь потягивали пенящееся пиво из кружек, смеясь над какой-то шуткой про начальника на фабрике. Кэндзи налил себе третью чашку саке, взял ломтик маринованного огурца из миски — хруст был громким в тихом помещении забегаловки, огурец был хрустящим, с идеальным балансом кислоты от уксуса.
Рыба на гриле манила своим ароматом: он взял один брусочек палочками, поднёс ко рту, откусил половину. Мякоть внутри была нежной, почти тающей на языке, с чистым морским привкусом тунца, усиленным сладостью терияки, сок слегка стекал по палочкам на тарелку, оставляя блестящий след. Он доел кусочек, запил саке — это была четвёртая чашка, тепло теперь разливалось по всему телу, делая вечер ещё приятнее.
Дверь забегаловки открылась с привычным скрипом бамбуковых петель, впуская прохладный вечерний воздух с улицы и фигуру в тёмном костюме европейского покроя, сшитом из хорошей шерсти. Это был Мураками Хироши — старый университетский товарищ Кэндзи. Они вместе посещали лекции по классической японской поэзии, писали эссе о хайку Басё и танка эпохи Хэйан, спорили до поздней ночи в общежитии о будущем прессы в Японии. Хироши теперь работал секретарём в аппарате премьер-министра Хироты Коки, занимаясь бумагами, расписаниями встреч, протоколами и всем, что требовало аккуратности, молчания и внимания к деталям. Он был чуть полнее, чем в студенческие годы, когда бегал по кампусу с тетрадями под мышкой, с аккуратно зачёсанными чёрными волосами, в очках с тонкой металлической оправой, которые слегка сползали на нос, и с небольшим свёртком в руках — наверное, документы из офиса или маленький подарок, завёрнутый в бумагу с узором. Увидев Кэндзи за столиком, его лицо осветилось широкой, искренней улыбкой, обнажившей ровные зубы, он снял шляпу, повесил её на крючок у входа и подошёл быстрым, энергичным шагом, несмотря на усталость после рабочего дня.
— Ямада! Кэндзи Ямада, старый друг! — воскликнул Хироши, садясь напротив на подушку и кладя свёрток рядом с портфелем Кэндзи. — Сколько лет, сколько зим мы не сидели вот так за саке! Хотя нет, виделись пару месяцев назад в кафе у станции. Но новости-то какие! Слышал по всему Токио, ты теперь главный редактор «Асахи Симбун». Поздравляю от всего сердца, друг мой! Это же настоящая победа, большой шаг вверх. Исикава уехал в Осаку на спокойную должность, а ты на его месте — заслуженно, между прочим. Ты всегда был лучшим в редактуре текстов, помнишь, как мы в университете правили друг другу статьи для стенгазеты?
Кэндзи улыбнулся широко, чувствуя, как тепло саке и встреча с другом сливаются в одно приятное ощущение, налил саке во вторую чашку — кувшин был ещё наполовину полон, парок поднимался от жидкости, приглашая к первому глотку. Он подвинул чашку Хироши через стол.