Ханс медленно кивнул, отрезая себе кусок утки.
— Понимаю. Мы работаем круглые сутки. Досье на Генлейна и его ближайшее окружение — сто девяносто два человека — будет готово к 12 февраля. Карты всех четырёхсот пятнадцати чехословацких укреплений в Судетах — с точными координатами, схемами, гарнизонами, запасами боеприпасов — к 1 марта. Я лично проверяю каждую фотографию, каждую схему, каждую подпись.
— Хорошо, — сказал Хансен, вытирая губы салфеткой. — Очень хорошо. И ещё одно, строго между нами. После Судет очередь Польши. Рейхсканцлер уже говорил с Кейтелем, Йодлем и Риббентропом о коридоре к Восточной Пруссии и о Данциге. Он сказал дословно: «После Судет поляки будут следующими. Они сами отдадут всё, что мы захотим, лишь бы не повторилась судьба чехов». Это не просто планы, Зейдлиц. Это уже следующая стадия. Так что готовьтесь заранее. Работы у вас будет больше, чем у всех остальных вместе взятых.
Ханс отложил вилку. Утка была съедена полностью, на тарелке остались только косточки и немного соуса.
— Я готов. Мои люди тоже. Мы уже усиливаем группы в Катовице, Кракове, Познани, Варшаве, Тешине. Есть новые источники в польском генштабе, в Бюро шифров, в министерстве иностранных дел. Один капитан из второго отдела генштаба уже довольно долго передаёт нам копии всех приказов. В Данциге наш человек работает в сенате. Ещё завербован начальник железнодорожной станции в Быдгоще.
Официант принёс десерт: два огромных куска чёрного торта — шоколадные коржи, пропитанные вишнёвым ликёром «Киршвассер», толстая прослойка взбитых сливок и кислой вишни из Шварцвальда, сверху — тёмная шоколадная глазурь, свежая стружка и целые вишни в сахаре. Рядом — большое блюдо с маленькими пирожными: миндальными макрон всех цветов радуги, эклерами с ванильным, шоколадным и кофейным кремом, шоколадными трюфелями, посыпанными какао и кокосовой стружкой. И ещё — две чашечки густого горячего шоколада со взбитыми сливками и ликёром «Мария Бриза», и два больших бокала коньяка «Хеннесси XO» в подогретых бокалах.
Они ели десерт медленно, смакуя каждый кусок. Потом взяли по эклеру, потом по трюфелю, потом по макрон. Пили горячий шоколад, потом коньяк. Разговор продолжался ещё почти два часа — о новых шифрах, которые ввели в декабре, о том, как перехватывают радиопередачи польской разведки, о том, что в Вене открылся новый канал через швейцарскую фирму «Орелик», о том, что в Праге арестовали двух наших людей, но они ничего важного не знали и уже отпущены, о том, что в Катовице удалось завербовать адъютанта коменданта корпуса, что в Кракове наш человек уже пять месяцев работает в архиве генштаба и фотографирует всё подряд, о том, что в Варшаве внедрили секретаршу в посольство Франции, а также о том, что рейхсканцлер лично утвердил бюджет на операцию в размере 42 миллионов марок, о том, что люфтваффе уже готовит аэродромы в Баварии и Силезии.
В 23:07 Хансен посмотрел на карманные часы.
— Пора. Завтра у меня встреча в резиденции рейхсканцлера в восемь утра. А вы, Зейдлиц, отдыхайте. Хотя знаю, что вы и завтра будете в кабинете с рассветом.
Они встали, надели шинели. Хансен заплатил за обоих, оставив щедрые чаевые. На улице снег валил стеной, фонари светили тускло сквозь белую завесу.
— До связи, Зейдлиц.
— До связи, герр полковник.
Они пожали руки и разошлись в разные стороны. Дома он разделся, выпил стакан чая и лёг. За окном продолжал падать снег, покрывая Берлин толстым белым покрывалом. А в голове Ханса уже выстраивался завтрашний день: в восемь — в кабинет, в девять — совещание у Канариса, в десять тридцать — последний просмотр документов. И потом — обратно к картам, донесениям, шифровкам.
Он знал: впереди его ждёт множество трудностей, но он их все преодолеет.
Глава 12
Витторио ди Санголетто проснулся в пять тридцать три утра, ещё до будильника. За тяжёлыми ставнями стояла глухая африканская ночь, только слабый серый намёк на рассвет пробивался сквозь узкие щели, окрашивая комнату в бледные, призрачные тона. Он лежал неподвижно несколько секунд, глядя в потолок, где под москитной сеткой медленно вращался деревянный вентилятор, отбрасывая на стены длинные тени лопастей. В воздухе висел знакомый запах — смесь эвкалипта от деревьев во дворе резиденции и лёгкого дыма от костров, которые разводили слуги внизу, готовя еду для караула и для живущих в резиденции. Этот запах стал для него привычным в Аддис-Абебе, но каждый раз напоминал, что он далеко от Италии, от улиц с их шумом трамваев, от морского бриза, который он помнил с детства, от тех дней, когда жизнь была проще, без ответственности за целую провинцию.