Эттли вернулся к столу и подвёл окончательный итог:
— Решено единогласно. Завтра в десять утра я созываю парламентскую фракцию и объявляю о создании Центрального избирательного комитета. Состав: Далтон — финансы и экономическая программа; Моррисон — организация кампании в Лондоне и на юго-востоке; Бевин — работа с профсоюзами и промышленным севером; Криппс — юридическая защита, манифест и национализация; Уилкинсон — женские организации, образование и здравоохранение; Гринвуд — Шотландия и внешняя политика. Я лично отвечаю за общую координацию и выступления. Манифест в нынешнем виде утверждаем. Основной лозунг кампании — три слова: «Работа. Мир. Социализм». С завтрашнего дня начинаем печатать плакаты, листовки, готовим радиовыступления. Через две недели собираем двадцатитысячный митинг в Альберт-холле. Через три недели манифест должен быть в каждом доме. Мы идём на выборы не как оппозиция. Мы идём как будущее правительство Великобритании на долгие годы.
Все встали. В 23:14 15 февраля 1937 года в Транспорт-хаусе было принято решение, которое через несколько месяцев должно было изменить ход британской истории.
Чартвелл, Кент, 15 февраля 1937 года, 23:11
Дождь со снегом хлестал по высоким окнам библиотеки, но внутри было тепло и тихо: два камина горели одновременно — большой в гостиной и маленький, но очень жаркий, в библиотеке. Дубовые панели стен отражали золотистые отблески пламени. На длинном столе у окна стояли серебряные канделябры с половинными свечами, но их не зажигали — достаточно было огня и двух настольных ламп с зелёными абажурами. Пахло старыми книгами, сигарным дымом и едва уловимо — лаком для мебели, которым накануне натирали лестницу.
Вдоль стен тянулись шкафы до потолка: внизу — толстые тома «Парламентских дебатов» Хэнсарда, выше — собрания сочинений Гиббона, Маколея, Карлейля в кожаных переплётах с золотым тиснением. На отдельной полке — все одиннадцать томов «Мальборо: его жизнь и время», написанные самим хозяином. На подставке — огромный глобус 1911 года: на нём ещё существовала Австро-Венгрия, Российская империя доходила до Тихого океана, а Африка была сплошь розовой. Рядом — бронзовая модель линкора «Dreadnought», подарок адмирала Фишера. На письменном столе были стопки писем, чернильница с серебряной крышкой в виде льва, две телефонные трубки (одна чёрная, одна кремовая), пачка «Players Navy Cut», коробка спичек с гербом палаты общин и пепельница из снаряда 18-дюймового орудия «Furious».
Черчилль сидел в глубоком кресле из красной кожи, ноги в тёплых шерстяных носках он держал ближе к камину. На нём был старый бордовый халат с шёлковым поясом, под которым виднелся воротник пижамы в синюю полоску. В правой руке у него была недокуренная сигара «Romeo y Julieta № 2», а в левой — бокал с остатками виски. Перед ним на низком столике лежала раскрытая папка, в которой были двадцать семь подписей под письмом с требованием отставки Болдуина.
Дверь библиотеки открылась без стука. Вошёл дворецкий Кроушоу в тёмном халате и мягких туфлях.
— Прошу прощения, сэр. Мистер Бернард Барух только что подъехал. Машина стоит у главного входа. Прикажете провести сюда или в гостиную?
Черчилль поднял голову, отложил сигару в пепельницу.
— Сюда, Кроушоу. И принеси чистый бокал, лёд и вторую бутылку «Black Label». Ту, что 12-летняя, из погреба № 3. И ещё одну коробку сигар. И скажи кухарке — если она не спит — пусть приготовит сэндвичи с ростбифом и горчицей. Мы можем проговорить до утра.
Кроушоу кивнул и исчез. Через три минуты дверь снова открылась, и вошёл Барух.
Он был в длинном тёмно-синем пальто с каракулевым воротником, мокром от осадков. Шляпу-котелок он держал в руке, с неё капало на ковёр. За ним шофёр внёс два чемодана: один большой, кожаный, другой маленький, металлический, с американскими таможенными пломбами. Барух махнул шофёру — тот поставил чемоданы у стены и вышел.
— Уинстон, старый разбойник! Ты всё ещё не спишь в полночь, как и тридцать лет назад, — громко сказал Барух, снимая пальто и бросая его на спинку кресла. — Я думал, англичане после десяти вечера уже пьют только молоко с печеньем.
Черчилль поднялся, подошёл, и они крепко обнялись. Потом отстранились и посмотрели друг на друга.
— Ты выглядишь так, будто только что сошёл с обложки «Fortune», а я — как старый медведь из своей берлоги, — проворчал Черчилль, указывая гостю на второе кресло у камина. — Садись. Кроушоу сейчас принесёт всё необходимое. Как дорога? Я слышал, на трассе под Тонбриджем завалы.