Кэндзи поставил чашку на столик. Он молчал несколько секунд.
— Это большая честь, Накамура-сан. И я искренне благодарен за доверие. Но я должен отказаться. Я люблю свою работу. Люблю быть журналистом, а не чиновником. Я не умею писать по указке. И не хочу учиться. Если я приму ваше предложение, я перестану быть собой. А газета потеряет главного редактора, который пишет то, что считает нужным, а не то, что разрешено.
Накамура смотрел на него долго, потом рассмеялся — тихо, но искренне.
— Знаете, Ямада-сан, именно за это я вас и уважаю больше всего. Люди, которые работают по призванию, а не ради должностей, — это редкость. Я не буду настаивать. И обиды не держу. Наоборот, я рад, что в Токио остался хотя бы один главный редактор, который может сказать мне «нет» прямо в лицо.
Он встал, подошёл к столу, взял трубку телефона и набрал две цифры. — Машину к подъезду. Для Ямады-сана. Куда он скажет.
Потом вернулся, снова протянул ему руку.
— Всего вам хорошего. Дверь моего кабинета всегда открыта — если передумаете или если захотите просто поговорить. И ещё раз спасибо, что приехали.
Кэндзи пожал руку, поклонился и вышел.
В коридоре его ждал тот же высокий мужчина. Они спустились вниз, сели в машину. Кэндзи попросил отвезти его обратно в редакцию. Машина выехала за ворота, повернула на Хибия-дори и через пятнадцать минут остановилась у места назначения.
Кэндзи вышел, кивнул сопровождающему и пошёл вверх по лестнице. В редакции его встретил Такада с круглыми глазами.
— Ямада-сан… вы живы?
— Жив, — ответил Кэндзи и прошёл в кабинет.
Он сел за стол, закурил и долго смотрел в окно. Он думал о том, что только что отказался от должности, которая дала бы ему власть, деньги и мнимую безопасность. Но он понимал, что будет под постоянным наблюдением. И он не должен давать повода властям обвинить его в нелояльности. Он чувствовал, что неспокойные дни для Японии ещё впереди.
Глава 17
Прошло уже достаточно времени после того, как чёрная «Ланчия-Аурелия» выскользнула из ворот резиденции и растворилась в вечерней Аддис-Абебе. Витторио жил обычной жизнью губернатора: подписывал приказы, принимал делегации Расов, выслушивал жалобы поселенцев из Калабрии, отправлял конвои с кофе в Массауа. Но каждый раз, выходя во двор, он невольно задерживал взгляд на клумбах с розами, которые разбил ещё первый итальянский резидент. Он ждал знака.
Знак пришёл в субботу, в час, когда солнце стояло в зените и даже ящерицы прятались в тени.
Джузеппе, его ординарец-сицилиец, вошёл в кабинет с подносом, на котором лежала не чашка кофе, а маленький глиняный горшочек с единственной белой розой. Цветок был свежесрезан, ещё с каплями влаги на лепестках. На дне горшочка лежала сложенная вчетверо записка — без конверта и без печати.
Джузеппе поставил горшочек на стол и молча вышел.
Витторио развернул бумагу. На ней было всего три строки, написанные аккуратным почерком по-итальянски:
«Сегодня. После заката. Один. Дебре-Зейт, дом Раса Гугса Вольде-Гиоргиса».
Подписи не было.
Он сжёг записку в пепельнице, потом вышел на балкон и долго смотрел на дорогу, ведущую к юго-востоку, туда, где за горами лежало озеро Хора и маленький городок Дебре-Зейт, в сорока двух километрах от столицы. Он знал этот путь как свои пять пальцев: сначала вниз по серпантину от Энтото, потом по плато, мимо новых итальянских ферм, дальше через мост у реки Аваш, затем вдоль озера, где вода отливала зелёным в закатных лучах.
Витторио отдал приказ готовить машину. Не служебный «Фиат-525» с флажком и номерами губернаторства, а старый гражданский «Ланчия-Ардита» — серый, пыльный, без опознавательных знаков, который он держал в гараже для выездов инкогнито. Он надел простую рубашку, брюки цвета хаки, мягкие сапоги, взял только пистолет «Беретта» и небольшой полотняный мешочек с парой пачек сигарет и зажигалкой.
В 17:47 он выехал из резиденции через задние ворота, где караул уже получил приказ пропустить машину без вопросов. Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в густой оранжевый цвет. По бокам тянулись поля дурры и тэфа, местами уже убранные, местами ещё зелёные. Кое-где работали женщины в белых платьях, где-то они шли вдоль дороги с кувшинами на головах. Они провожали машину взглядами, но никто не махал рукой: итальянский номер всё ещё заставлял людей замирать.