А потом пришла раздача, которую в клубе потом вспоминали ещё долгое время.
Сдавал сам Рябинин. Он тщательно перетасовал колоду, дал снять полковнику и начал раздачу.
Карты легли так, что у него перехватило дыхание: восемь червей с туз-король-дама-валет-десятка-девятка-восьмёрка-семёрка, бубновый туз-король-дама и две мелкие пики. Прикуп дал ещё две червы и бубнового валета. Десять червей с полной старшей последовательностью и четыре бубны с туз-король-дама-валет.
Торговля была короткой и жёсткой.
Пан Тадеуш:
— Семь бубен.
Новак:
— Пас.
Полковник Хоенлоэ, после долгой паузы:
— Восемь пик.
Рябинин, не отрывая взгляда от карт, сказал:
— Десять червей.
Снова настала тишина. Полковник посмотрел на Рябинина так, будто впервые его увидел.
— Десять червей на третьем круге? Вы серьёзно, Виктор?
— Серьёзнее не бывает, Богуслав. Играйте или пасуйте.
Полковник снова посмотрел свои карты, потом медленно отложил их.
— Играйте. Я хочу это увидеть своими глазами.
Рябинин открыл прикуп: ещё одна червя. Одиннадцать червей с полной старшей последовательностью и четыре бубновых карты.
Он разложил карты рубашкой вверх.
Первый ход — туз червей. Все сбросили. Второй — король червей. Чисто. Третий — дама червей. Чисто. Четвёртый — валет червей. Чисто. Пятый — десятка червей. Чисто.
На шестом ходу Рябинин пошёл с туза бубен. Полковник перехватил последним козырем: у него оставалось всего два старших козыря, и он решил сохранить их до конца. Ход вернулся к Рябинину.
Седьмой ход — семёрка червей. Полковник положил последнюю свою черву. Восьмой — восьмёрка червей. Новак и Тадеуш давно сбросили всё, что могли. Девятый — девятка червей. Десятый — последняя червя из руки.
Десять из десяти. Второй раз за вечер.
Гора в четыреста девяносто тысяч злотых переехала к Рябинину целиком.
Полковник откинулся на спинку стула, затянулся сигарой так глубоко, что кончик раскалился докрасна, и посмотрел на победителя с открытым восхищением.
— Два раза на десять за один вечер… Виктор, я тридцать лет играю в преферанс по всей Европе, от Вены до Парижа, и такое видел лишь однажды — в девятнадцатом году во Львове у генерала Халлера. Вы не просто выиграли. Вы показали, что такое настоящий класс.
Он встал, подошёл и крепко пожал руку. Они долго говорили о картах, а потом полковник перешёл к политике.
— А теперь слушайте меня внимательно. Гитлер мёртв. Рейхсканцлером теперь сидит этот толстяк Геринг. Он кричит о «четырёхлетнем плане», строит самолёты тысячами, танки тысячами и думает, что мы снова будем сидеть тихо, как в восемнадцатом. Но если он сунется сюда, мы дадим ему по зубам так, что он забудет, как летать. Польская армия готова. У нас лучшая кавалерия в Европе, у нас лётчики, которые уже летают лучше его «молодых орлов», у нас воля и честь.
Он сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Рябинину.
— Только вот без Британии будет трудно. Французы — союзники, да, но я им не верю ни на грош. Они и раньше тоже обещали многое, а потом сидели за Мажино и ждали. А у вас теперь премьер-министр Иден. Это хороший знак. Иден понимает, что происходит. Он не станет прятаться за «политикой умиротворения», как Чемберлен. Если дойдёт до дела, я знаю: Британия встанет рядом. И такие люди, как вы, Виктор, — живой пример того, что мы не одни.
Рябинин поднял свой бокал.
— За Польшу, Богуслав. И за то, чтобы нам никогда не пришлось проверять силу на поле боя, а только за карточным столом. Пусть все угрозы Германии останутся лишь пустыми словами.
— За это выпьем до дна, — ответил полковник и опрокинул коньяк одним движением.
Игра закончилась в два часа ночи. Рябинин собрал выигрыш — больше семисот тысяч злотых, сумму, которая позволяла ему богато жить в Варшаве два года. Полковник Хоенлоэ-Ойржицкий встал последним, подошёл и ещё раз пожал руку.
— Двери Второго отдела для вас открыты в любое время дня и ночи. Не как для иностранца, а как для друга Польши. И запомните: если Геринг полезет, мы будем биться до последнего. Вместе с Британией мы победим любого.
Рябинин вышел на тёплую мартовскую улицу. Весенний ветер нёс запах сирени, где-то далеко играла музыка, над Вислой висел лёгкий туман. Он шёл по Сенаторской и знал точно: теперь в его варшавской колоде появилась козырная карта, от которой может зависеть многое. Очень многое.