— Прошу садиться, друзья мои! — громко сказал хозяин. — Сегодня мы поднимаем бокалы за весну, отличную охоту и новую Германию!
Геринг занял своё место во главе стола, на высоком резном кресле с подлокотниками в виде львиных голов и спинкой, украшенной гербом рода Герингов. Перед ним поставили огромный серебряный кубок с позолотой — подарок города Нюрнберга на день рождения. Он поднял его.
— За Германию! За старые добрые времена и за новые великие дела!
Все подняли бокалы. Оркестр из двадцати пяти музыкантов в белых смокингах заиграл вальс Штрауса «Голубой Дунай».
Пир начался. Слуги в зелёных ливреях с серебряными подносами носили блюда, лакеи подливали вино и шампанское. Геринг ел с аппетитом: отрезал себе огромный кусок оленины с кровью, закусывал горчицей и чёрным хлебом, запивал рейнским Riesling 1934 года. Он громко смеялся, хлопал соседей по спине, рассказывал, как в 1927 году в Швеции взял медведя с одного выстрела, как в 1935 году в Роминтене стрелял по кабанам.
Разговоры шли на все темы. Актёр рассказывал забавные истории со съёмок фильма. Шведские промышленники обсуждали поставки железной руды и новые контракты на подшипники SKF. Датский принц вспоминал охоту в Грюневальде в 1913 году вместе с кайзером. Мильх рассказывал о новых четырёхмоторных бомбардировщиках Ju-89 и Do-19. Лютце хвалил новый план перевооружения СА и говорил, что скоро у них будет своя авиация. Итальянский маркиз передавал привет от дуче и намекал на совместные действия в Средиземноморье.
В какой-то момент к Герингу подошёл оберфюрер Карл фон Боденшатц.
— Ваше превосходительство, разрешите на пару слов наедине.
Геринг кивнул, встал и прошёл с ним в соседнюю курительную комнату, где на столе стояла огромная модель нового бомбардировщика Do-19 в масштабе 1:10, а на стенах висели фотографии Геринга с Гитлером, Муссолини, королём Борисом Болгарским, бывшим кайзером Вильгельмом в Доорне и даже с английским экс-королём Эдуардом VIII.
Боденшатц закрыл дверь.
— Герр рейхсканцлер, я давно хотел сказать. Вы — не просто первый человек в рейхе. Посмотрите вокруг: Каринхалл — это уже не просто загородный дом. Это настоящий императорский дворец. Вы в нём — как кайзер. И даже больше. История любит символы. Наполеон в 1804 году в Нотр-Дам сам взял корону из рук Пия VII и надел её себе на голову. Потому что понимал: настоящая власть должна быть видима и понятна всем. Может быть, и вам когда-нибудь стоит подумать о чём-то подобном. Не сейчас, конечно. Но когда придёт время. Германия нуждается в императоре. В настоящем. И этот император — вы.
Геринг помолчал, глядя на модель самолёта. Потом медленно повернулся к Боденшатцу и широко улыбнулся.
— Карл, ты умный и преданный человек. Очень преданный. Я подумаю. Очень серьёзно подумаю над твоими словами. А сейчас давай вернёмся к гостям. Сегодня день радости, компании и хорошего вина.
Они вышли обратно в зал. Пир продолжался до самого вечера. Уже стемнело, в огромных каминах горели целые берёзовые брёвна, лакеи подливали вино, оркестр играл вальсы Штрауса и марши старой Пруссии. Геринг снова поднял свой кубок:
— Друзья! Сегодня я особенно счастлив. Потому что вижу вокруг себя настоящих друзей. Верных. Сильных. Знатоков жизни. И я обещаю вам: мы построим такую Германию, о которой будут говорить тысячи лет!
Все встали и подняли бокалы. Оркестр заиграл «Preußens Gloria». Каринхалл сиял тысячами огней, а из головы Германа Геринга не уходила мысль о коронации, предложенная его адъютантом.
Глава 2
Восьмое апреля 1937 года выдалось в Токио на редкость ясным. Солнце поднялось рано, и к десяти утра асфальт на Гиндзе уже прогрелся так, что от него шёл лёгкий жар. В редакции «Асахи симбун» было людно: с февраля тираж вырос почти вдвое, подписка на год увеличилась на тридцать пять процентов, и теперь в коридорах постоянно толкались новые корректоры, мальчики-разносчики, курьеры из типографии. Линотипы стучали без передышки, в подвале добавили ещё одну ротационную машину, купленную с рук у обанкротившейся «Токио майю».
Кэндзи приходил теперь к восьми утра, иногда раньше. Он уже не мог просто покурить на лестнице — было слишком много народу, все хотели поговорить, спросить, похвалить или поругать. Он поднимался в кабинет, закрывал дверь и работал до семи-восьми вечера, а потом шёл домой пешком.
В этот день он закончил позже обычного. Верстка вечернего выпуска затянулась: пришло сообщение из Нанкина о новых боях у Шанхая, и пришлось перебрасывать полосу. Когда Кэндзи наконец спустился вниз, часы на стене показывали без четверти девять. На улице уже стемнело, но фонари горели ярко, и народ ещё не разошёлся. У станции Юракутё толпились студенты с плакатами «Не позволим разжечь войну в Китае!», их окружали полицейские, но пока всё было спокойно.