Жена и дочери остались в Генуе. Последнее письмо пришло три недели назад; жена писала: «Девочки спрашивают, когда папа приедет. Я уже не знаю, что им отвечать». Он ответил открыткой из нескольких слов: «Скоро. Целую всех». И поставил точку. С тех пор — ни строчки.
В 5:20 он вставал, босые ступни ощущали холод глиняного пола, и шёл в ванную. Включал тусклую лампочку над зеркалом и долго смотрел на своё отражение. Ему был только сорок один год, а выглядел он уже на все пятьдесят пять. Глаза ввалились, щёки впали, виски стали совсем седыми. Он брал опасную бритву «Dovo Solingen», точил её на старом ремне, намыливал щёки жёсткой щёткой и брился. Вода в баке на крыше ещё не нагрелась, поэтому щёки жгло холодом, и маленькие порезы кровоточили дольше обычного. Он вытирал кровь и думал одно и то же: «Сегодня я напишу шифровку в Рим». Потом: «Нет, не сегодня». Потом: «Тогда завтра». И так по кругу.
Он надевал белоснежную тропическую рубашку, брюки цвета хаки, ремень с пряжкой в виде орла, кобуру с «Beretta М1934». Пистолет проверял каждое утро.
В 5:50 у ворот уже стоял «Fiat 508 Balilla» с табличкой SIM-17. Водитель-эритреец Асфау открывал дверцу молча, как всегда. Они спускались по серпантину мимо новых итальянских ферм: это были белые домики с красными крышами, где росли виноградники и оливковые рощи, дети в чёрных фартуках бежали в школу, жёны поселенцев из Калабрии и Венето выгоняли коров, а мужчины заводили тракторы «Landini» и «Fiat 700». Дальше начинались абиссинские тукули: круглые хижины с коническими крышами, женщины в белых платьях-небаб несли на головах кувшины с водой, старики в белых габби сидели у порогов и курили длинные трубки, дети гоняли консервные банки вместо мяча. Когда проезжала машина с итальянскими номерами, все замирали и провожали её взглядом. Асфау никогда не смотрел по сторонам. Сальвиати смотрел всегда и каждый раз чувствовал одно и то же — ненависть, которую невозможно скрыть.
В 6:10 он входил в свой кабинет на втором этаже бывшего дворца Гибби. Открывал сейф кодом 17−34–22, доставал серую папку без надписи и раскладывал новые листы на столе, как пасьянс, который никогда не сходился. Последние шесть недель папка стала толще втрое. Он знал каждую строчку наизусть, но всё равно перечитывал снова и снова.
3 апреля, 23:17. Генерал-майор Витторио ди Санголетто покинул резиденцию губернатора Харэра на серой «Lancia Ardita» без номеров и флажка. Водитель не сопровождал. Возвратился в 02:44. 9 апреля, 19:30. К ди Санголетто в Аддис-Абебе подъехала чёрная «Lancia Aurelia» без номеров. Пассажир — высокий мужчина негроидной расы, европейский костюм светло-серого цвета, шляпа-панама, трость с серебряным набалдашником. Время пребывания — 47 минут. 11 апреля, 21:55. К вице-королю маршалу Лоренцо Адриано ди Монтальто прибыл европеец 50–55 лет, седые виски, костюм американского покроя, галстук с бриллиантовой булавкой в форме подковы. Машина «Isotta Fraschini» тёмно-синяя, без номеров. Время пребывания — 1 час 12 минут. 17 апреля. Повторный визит того же мужчины негроидной расы к ди Санголетто. 23 апреля, 22:10. К маршалу — мужчина лет 55, ярко выраженная сицилийская внешность, тяжёлый золотой перстень-печатка с гербом, костюм тёмно-синий. Машина «Chrysler Airflow» бежевого цвета, без номеров. 1 мая, 20:45. Ди Санголетто снова выехал один на «Ardita», направление — юго-восток, предположительно Дебре-Зейт.
Фотографии были размытые, снятые издалека телескопическим «Zeiss». Лица расплывчатые.
Каждый вечер он возвращался домой в 20:30–20:40. Снимал мундир, аккуратно вешал на плечики, чтобы не мялся, садился за стол красного дерева, доставал чистый бланк шифровки и писал одно и то же письмо в Рим, меняя только слова. «Имеются основания полагать…» «По агентурным данным…» «Прошу санкции на разработку…» Он переписывал по двадцать, по тридцать раз. Менял «поддерживают» на «возможно поддерживают», «предположительно» на «по непроверенным данным». Убирал имена. Возвращал имена. Потом рвал лист и бросал в корзину. Корзина была уже полна обрывков.
4 мая 1937 года он вернулся домой в 20:14. Снял мундир, повесил, подошёл к зеркалу и сказал вслух, чётко и громко: «Сегодня или никогда, Фабрицио. Или ты человек, или ты слабак». Он надел старый штатский костюм цвета хаки, сунул в карман пачку «Milit», зажигалку «Ronson», бумажник с фотографией дочерей в белых платьицах первого причастия и вышел из дома в 20:47.