Потом тьма.
Он пришёл в себя от боли. Голова раскалывалась, будто по ней ударили доской. Во рту стоял вкус крови и металла. Руки были заведены за спину и связаны верёвкой так туго, что запястья онемели до костей. Ноги были связаны в лодыжках. Во рту был кляп из грубой ткани, пропитанной тем же горьким вкусом. Глаза завязаны плотной чёрной повязкой. Он лежал на холодном земляном полу. Вокруг была абсолютная тишина и полная темнота. Пахло сырой глиной, старым кофе, ладаном и чем-то лекарственным.
Он не знал, где находится. Не знал, сколько прошло времени. Не знал, жив ли он ещё. Он просто лежал в темноте и не понимал ничего.
Вечер майского дня в Аддис-Абебе выдался душным, хотя солнце уже скрылось за горами Энтото. В резиденции губернатора горели лампы на первом этаже. Генерал Витторио ди Санголетто сидел в кабинете один. На столе перед ним лежала карта Восточной Африки, разрезанная красными и синими линиями, рядом — стопка телеграмм из Рима, ещё не вскрытых. Он не торопился их читать. Последние дни генерал-майор проводил в странном оцепенении: дела шли как шли, подписи ставились, приказы отдавались, но внутри всё будто выгорело дотла. У него было какое-то нехорошее предчувствие. А он всегда полагался на своё чутьё.
Дверь кабинета открылась после короткого стука. Капитан Бьянки просунул голову:
— Эксцеленца, пришёл некто Хайле Мариам Гэбрэ-Иоханныс. Говорит, что по важному делу. Он из народа тиграи. Богатый торговец. Просит, чтобы вы уделили ему всего пять минут.
Витторио поднял голову. Он помнил это имя. Хайле Мариам уже дважды приносил полезные сведения: один раз — о караване с оружием для раса Сейума, второй — о священнике в Дэбрэ-Либанос, который прятал монахов-дэбтер, писавших прокламации. Оба раза информация подтвердилась.
— Пусть войдёт, — сказал генерал и отодвинул телеграммы в сторону.
Хайле Мариам вошёл в кабинет быстро, почти вбежал. Он был высокий, сухой, в белом габби из тончайшего хлопка; на шее у него висел тяжёлый золотой крест матэб, на пальце блестел перстень с большим зелёным камнем. Он поклонился низко, но не до земли — всё-таки он был не крестьянин, а человек, у которого в Адуе три дома и караваны ходят до Массауа.
— Здравствуйте, эксцеленца, — сказал он по-итальянски с лёгким акцентом тиграи. — Мир вам.
— И вам мир, уолдэ-нэгэст, — ответил Витторио, не вставая. — Садитесь. Хотите вина? Кофе?
— Благодарю, не нужно. Я ненадолго.
Хайле Мариам сел на краешек стула и сложил руки на коленях. Пальцы у него были длинные, а ногти ухоженные. Витторио отметил про себя, что этому человеку неведомо, что такое ручной труд.
— Говорите, — генерал сложил ладони домиком и оперся на них подбородком.
— Я видел кое-что, эксцеленца. Два дня назад. На окраине, у старого моста через реку Аккаки. Мой земляк, его зовут Тэкле Хайле, из Адуы, он здесь торгует кофе и мёдом. Я его знаю с детства. Он стоял и говорил с одним ференджи. Долго говорили. Потом тот ференджи ушёл в сторону английского квартала.
Витторио не шевельнулся, но внутри у него всё сжалось. Он понимал, что появление иностранца не несло ничего хорошего.
— Англичанин? Из посольства?
— Нет, эксцеленца. Молодой совсем. Лет двадцать шесть, может двадцать семь. Высокий, выше меня. Светлые волосы, коротко стрижен. Одет просто: брюки цвета хаки, рубашка белая, но не новая. На голове шляпа широкополая, как у плантаторов. И говорит… — Хайле Мариам чуть подался вперёд, — говорит он на амхарском, как мы. И на тигринья тоже. Без акцента почти. Я сам слышал, когда проходил мимо. Они не заметили меня.
Генерал медленно кивнул.
— Спасибо, уолдэ-нэгэст. Это важно. А можете вы описать вашего земляка подробнее? Тэкле Хайле, говорите? Чем он занимается здесь, в столице? И был ли он раньше замечен в чём-то… необычном?
Хайле Мариам кивнул.
— Тэкле — человек тихий. Живёт у площади Арба Лиджоч, рядом с мечетью Анвар. Имеет лавку. Но больше он с купцами общается. С сомалийцами много. И с суданцами. Говорят, у него связи в Джибути. А ещё он часто ходит в дом одного старого дэбтеры, недалеко от церкви Святого Георгия. Я сам видел. И деньги хорошие у него появились совсем недавно. Раньше он скромнее жил, а теперь золотые часы носит. Швейцарские.