Петров ответил:
— Десять инструкторов уже здесь. Они будут жить в ваших кишлаках. Научат стрелять очередями, бросать гранаты правильно, ставить мины на дорогах, делать засады, отступать, если нужно, читать карты, пользоваться рацией. Всему научат.
Ахмад Шах-хан кивнул.
— Хорошо. У нас в горах тысячи парней. Готовы идти учиться хоть сегодня. Только скажите когда.
Файз Мохаммад-хан заговорил следующим:
— У меня в кишлаке уже три сотни человек. Все молодые. Все хотят сражаться. Дайте слово — и через неделю Вана будет гореть. Через месяц будет полыхать вся линия до Дера-Исмаил-Хана.
— Подождите, — тихо ответил Дауд-хан. — Ещё не время. Но уже скоро. Очень скоро. Когда я скажу — вы узнаете первыми.
Мирза Али-хан усмехнулся, показал белые зубы.
— Мы умеем ждать. Мы ждали сто лет. Подождём ещё немного. Но когда начнём — то остановить нас будет трудно. Вся линия Дюранда от Чамана до Хайбера станет одной большой могилой для англичан. И ни один самолёт, ни один танк им не поможет.
С девяти утра началась погрузка. Ящики обвязывали толстыми верёвками, клали на деревянные сёдла мулов, прикрывали старыми коврами и мешковиной. Работали быстро, умело, без лишних слов. К одиннадцати первый караван — сорок мулов и десять верблюдов — уже был готов. Погонщики в чалмах и шерстяных жилетах проверяли узлы, подтягивали подпруги. К полудню солнце поднялось высоко. Жара стала такой, что асфальт на дороге к Джелалабаду начал плавиться, и подошвы оставляли следы. Но работа не прекращалась. Второй караван, третий, четвёртый, пятый, шестой. К трём часам дня из Кабула вышли шесть караванов в разные стороны: один на Джелалабад, один на Гардез, один на Кандагар, один на Мазари-Шариф, один на Хост, один на Джелалабад через другой путь.
К пяти вечера двор опустел. Остались только пустые ящики да запах масла и пороха. Полковник Дауд-хан и капитан Петров стояли у ворот, смотрели на пустое пространство.
— Сегодня начали, — сказал Дауд-хан. — Теперь нас уже не остановить.
— Не остановить, — согласился Петров и закурил папиросу.
К семи вечера последние мулы ушли за городские стены. Солнце садилось за Пагман, окрашивая небо в красный и золотой. На базаре зажглись фонари, запахло жареным мясом, пловом, шашлыком из баранины, свежим хлебом. В чайханах заиграли рубаб и доул, рассказывали старые истории о третьей англо-афганской войне, о том, как Аманулла-хан хотел сделать Афганистан современным, и делились новыми надеждами.
А в горах, за перевалами, уже шли первые люди с новыми винтовками за плечами. Они шли ночью, по козьим тропам, мимо пограничных постов. Они знали каждый камень, каждую расщелину, каждый родник. И они чувствовали: сегодня всё изменилось. Навсегда.
Глава 9
Начало июня 1937 года в Берлине было жарким: воздух прогрелся до двадцати восьми градусов, асфальт на Унтер-ден-Линден отдавал накопленное за день тепло, а солнце всё ещё висело высоко, хотя часы показывали без малого шесть вечера. Свет был густой, золотисто-розовый, какой бывает только в июне, когда световой день тянется почти до десяти. На бульваре пахло цветущими липами, бензином от проезжающих «Мерседесов» и типографской краской от свежих газет, которые мальчишки-продавцы предлагали прямо на тротуаре.
Мария Лебедева вышла из такси у парадного подъезда ресторана «Борхардт» на Францёзише Штрассе. Лёгкое платье из белого льна с мелким синим рисунком едва касалось колен, короткие рукава открывали загорелые руки, а широкий вырез подчёркивал ключицы. На плечах лежала тонкая шаль цвета слоновой кости, волосы были собраны в хвостик, из которого выбивались мягкие пряди. В ушах блестели маленькие бриллиантовые гвоздики, а на запястье — тонкие золотые часы. Образ был безупречно летний, лёгкий, но достаточно дорогой, чтобы не выглядеть случайным гостем в одном из самых фешенебельных заведений столицы.
«Борхардт» встретил её прохладой мраморного вестибюля и приглушённым гулом голосов. Зал был огромный, с высокими потолками, тяжёлыми хрустальными люстрами и стенами, обшитыми тёмным деревом до середины высоты, а выше — светлой штукатуркой с лепниной. На полу была чёрно-белая мозаика в виде больших ромбов. Столы стояли далеко друг от друга, застеленные ослепительно белыми скатертями, на каждом стояли серебряные вазы с белыми розами и лилиями. Официанты в длинных белых фартуках двигались бесшумно, как тени. В дальнем конце зала за роялем кто-то тихо играл «Лунную сонату», но так приглушённо, что музыка не мешала разговорам.