— Разное, — ответил он с набитым ртом, потом проглотил и запил вином. — Молодёжь рвётся вперёд — считают, что пора действовать, что чехи не посмеют сопротивляться, что британцы побоятся вмешиваться. Старшие — осторожнее. Бек, например, вообще против поспешных шагов. Говорит: сначала нужно экономику подтянуть, флот, авиацию. Что война с Британией — это не прогулка. А Гудериан, наоборот, злится — говорит, что если сейчас не взять Судеты, потом будет сложнее, что время работает против нас.
Он отложил нож и вилку на минуту, вытер руки.
— И самое неприятное — никто не понимает, кто принимает решение. Раньше было ясно: начальство сказало — все делают. А сейчас… Геринг — он другой. Любит красиво говорить, любит парады, но когда доходит до дела — то одно, то другое. То кричит, что через год будем в Праге, то вдруг всё отменяет. И никто не знает, почему.
Мария медленно кивнула.
— А если… если он вообще передумал? Если решил, что без войны можно обойтись?
Манштейн посмотрел на неё долго.
— Тогда это будет совсем другая Германия, Хельга. Совсем другая.
Он снова принялся за шницель. Она лишь поковыряла горошек вилкой.
Потом принесли десерт: для неё — сорбет из манго с мятой и ломтиками свежей клубники, для него — большой кусок венского яблочного штруделя с взбитыми сливками и шариком ванильного мороженого.
— А ты сам что думаешь? — спросила она наконец. — Как генерал. Что будет дальше?
Манштейн откинулся на спинку стула, вытер рот салфеткой.
— Думаю, это затишье перед бурей. Или перед миром. Пока неясно, перед каким. Но долго так продолжаться не может. Либо мы идём вперёд — и тогда всё обретёт хоть какой-то смысл во всех этих манёврах и учениях. Либо останемся на месте — и тогда… тогда я не знаю, Хельга. Армия не любит ждать. Солдаты не любят ждать. А ждать можно только до определённого предела.
Он помолчал, глядя на фонтан во дворе.
— Иногда мне кажется, что мы стоим на пороге чего-то большого. И никто не знает, откроется дверь — или захлопнется навсегда.
Мария посмотрела на него внимательно. За окном солнце медленно клонилось к западу, но было ещё совсем светло. В зале стало тише — многие гости уже ушли, остались только несколько компаний у барной стойки и пара за соседним столиком, тихо говорившая по-французски.
— А если дверь захлопнется, — сказала она тихо, — что тогда?
Манштейн улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему тепло.
— Тогда будем жить, Хельга. Просто жить. Летом ездить на Ванзее, зимой — в горы. Растить детей. Пить хорошее вино. Как все нормальные люди.
Она улыбнулась в ответ, но в глазах её было что-то другое.
— Ты веришь, что это возможно?
Он пожал плечами.
— Пока — да. Пока приказов нет — можно верить во что угодно.
Официант принёс счёт. Манштейн расплатился, оставил щедрые чаевые. Они вышли на улицу — жара немного спала, но воздух всё ещё был тёплым. На Францёзише Штрассе гуляли пары, слышался смех, где-то играла музыка из открытого окна.
— Проводишь меня? — спросила она.
— Конечно.
Они пошли медленно по тротуару, мимо витрин с летними платьями и шляпами. Мимо кафе, где за столиками пили холодное пиво. Мимо цветочных лотков, где продавали огромные букеты роз.
— Знаешь, — сказал он вдруг, — иногда я скучаю по тем временам, когда всё было проще. Когда приказ есть приказ, и не надо гадать, что за ним стоит.
Мария взяла его под руку.
— Простые времена кончились, Эрих. Давно.
Он кивнул.
— Да. Но иногда хочется, чтобы они вернулись. Хотя бы на один вечер.
Они дошли до её дома на Курфюрстендамм. У подъезда остановились.
— Спасибо за ужин, — сказала она. — И за откровенность.
— Спасибо тебе, — ответил он. — Ты всегда умеешь поддержать интересный разговор.
Он поцеловал ей руку, потом щёку — по-дружески.
— До следующей встречи, Хельга.
— До следующей, Эрих.
Она вошла в подъезд, поднялась на лифте. В квартире было тихо и прохладно — вентилятор работал. Мария сняла туфли, подошла к окну. На улице ещё было совсем светло. Она достала маленький блокнот, села за стол и начала писать. Судеты. Данциг. Отмена. Британцы. Переговоры. Геринг. Неизвестность.
Потом закрыла блокнот, спрятала его в потайной ящик стола. За окном Берлин жил своей летней жизнью — шумел, смеялся, дышал жаром и цветами. А она знала: где-то там, в глубине генеральских кабинетов и на закрытых совещаниях политиков, уже решается, каким будет этот город через год.
Но сегодня был просто тёплый июньский вечер.