Марко смотрел на него долго, потом кивнул.
— Три пятьсот беру. Сегодня вечером. За городом, у старого моста через Аваш, того, что разрушен ещё в прошлом году. Восемь тридцать. Будь один. Принесёшь деньги — я заберу, а завтра утром твой Бекеле выйдет на свободу, правда, немножко побитый охранниками.
Тесфайе кивнул, развернулся и вышел.
Весь день Марко провёл в обычных делах: подписал бумаги на отправку роты в Дессе, поговорил по телефону с капитаном из OVRA, который интересовался, не замечено ли активности англичан в провинции, выпил ещё две чашки кофе. В шесть вечера он заехал домой и переоделся в штатское: лёгкий костюм цвета хаки, белая рубашка, панама. Сунул в карман «Beretta M1934» с глушителем, который ему достался ещё от одного расстрелянного контрабандиста. Проверил магазин — тот был полный. Положил в портфель пустую папку, чтобы было во что сложить деньги.
В восемь пятнадцать он выехал. Чёрный «Fiat 1100» без номеров — эта машина числилась за автопарком штаба, но номера он снял ещё неделю назад. Дорога на Дебре-Зейт была почти пустая: там ездили только грузовики с дровами да редкие повозки с сеном. Солнце уже село, небо было тёмно-фиолетовое, над горами Энтото висели тяжёлые тучи. Воздух стал влажным, пахло дождём, которого всё никак не было.
Старый мост появился внезапно: каменные быки, обрушенный пролёт, внизу шумела Аваш, чёрная и быстрая. Тесфайе уже ждал. Он приехал на старом «Ford» 1929 года с облупившейся зелёной краской, стоял у капота и курил самокрутку. На нём была та же белая рубаха, но он был уже без фески.
Марко остановился в десяти метрах, выключил фары и вышел.
— Деньги принёс?
Тесфайе кивнул, открыл багажник, достал толстый бумажный пакет, перевязанный грубой верёвкой.
— Здесь всё. Три тысячи пятьсот двадцать лир. Сдача тебе, за труды.
Марко подошёл, взял пакет, взвесил в руке, потом развязал, проверил пачки — да, всё правильно, по сто лир, аккуратно сложены. Закрыл, положил в свой портфель.
— Зря ты вспомнил про Сальвиати, — сказал он спокойно. — Очень плохо ворошить прошлое.
Тесфайе поднял глаза.
— Я просто хотел…
Марко уже достал пистолет, навёл прямо в лоб, почти в упор, и выстрелил один раз. Звук получился глухой, будто хлопнула пробка от шампанского. Пуля вошла точно между бровей, вышла сзади, унеся кусок затылка и клок волос. Тесфайе даже не успел отшатнуться — ноги подкосились, он рухнул назад, ударился спиной о капот «Форда», медленно сполз на землю и остался сидеть, прислонившись к переднему колесу, с открытыми глазами, в которых уже не было жизни.
Марко подошёл ближе, присел на корточки, пощупал пульс на шее — ничего. Потом быстро обыскал карманы: там был бумажник с несколькими лирами, пачка «Nazionale», зажигалка, ключи от машины. Он всё забрал. Открыл багажник «Фиата», достал пятилитровую канистру с бензином, которую держал специально для таких случаев. Облил тело, сиденье «Форда», капот. Чиркнул спичкой и бросил.
Огонь взметнулся сразу — яркий, жёлтый, с треском. Через минуту машина горела полностью, пламя поднималось выше человеческого роста, чёрный дым валил к небу. Марко сел в свой «Фиат», завёл мотор, включил фары и поехал обратно в город. В зеркале заднего вида яркая точка на фоне тёмной реки постепенно уменьшалась, а потом исчезла за поворотом.
К десяти вечера он уже был дома, принял душ, выпил стакан граппы и лёг спать. Наутро Бекеле всё равно выпустят — дело переквалифицируют в «пьяную драку», Пиччинни получит свои четыреста лир и забудет. А Тесфайе… Тесфайе просто сгорит вместе со своей машиной, и никто никогда не найдёт ни тела, ни пули, ни того, кто знал про подполковника Сальвиати и большой эвкалипт у поворота на Дукем.
Глава 11
23 июня 1937 года, Аддис-Абеба.
Утреннее небо было без единого облака. Солнце вышло из-за хребта Энтото ровно в 5:42 и осветило золотой купол собора Святого Георгия. Через минуту над кварталом Анвар послышался голос муэдзина — высокий и чистый. Через две минуты ему ответили колокола католической миссии Ла-Салетт на северном склоне. Через три — зазвонил колокол церкви Кидане-Мехрет. Город просыпался в привычном трёхголосом хоре, как просыпался ещё при Менелике, при Лидж Иясу, при Хайле Селассие и как, казалось, будет просыпаться всегда.
К 5:55 улицы уже дышали жизнью. Из квартала бедноты за мечетью Анвар потянулись первые женщины с кувшинами на головах. Они шли к источнику у Маленького Аваша, переговаривались тихими голосами, смеялись над чем-то своим. На рынке Меркато торговцы раскладывали товар: горы красного перца бербере, связки лука и чеснока, корзины тэфа и нуга, мешки с солью из Данакиля, куски копала для ладана, связки сушёных трав.