Витторио прошёл через двор, переступая через тела. В штабе лежали два убитых майора, бумаги были в крови, на стене мелом по-амхарски было написано: «Италия умрёт здесь». В оружейной были разбитые ящики, патроны рассыпаны по полу.
К 10:27 казармы были очищены. Тридцать восемь чернорубашечников убито, пятьдесят два ранено. Нападавших — семьдесят один убитый на месте, двадцать девять раненых и схваченных.
В 10:41 был взят вокзал. Бронепоезд «Литторина» добил последних у товарных складов. Командир Бейене Мерча умер, прислонившись к колесу вагона, всё ещё сжимая саблю с золотой рукоятью.
В 10:58 очищен итальянский квартал. Танкетки въехали прямо по тротуарам, давя баррикады из мебели и перевёрнутых машин.
В 11:12 последний очаг — старая церковь Дебре Либанос у реки Аваш. Сюда отступили остатки трёх групп — сорок семь человек, из них двадцать три тяжелораненых. Они забаррикадировали двери скамьями и алтарём, поставили пулемёт в алтаре, стреляли из всех окон. Витторио подъехал лично на броневике. Вокруг церкви было шесть танкеток, три роты пехоты, два орудия 75/27. Он вышел, подошёл на пятьдесят метров и крикнул через рупор сначала по-итальянски, потом по-амхарски: — Сдавайтесь! Оружие на землю — и останетесь живы! Через десять минут начнём артобстрел и применим огнемёты!
В ответ послышалась очередь из пулемёта. Пули подняли пыль у его ног.
Витторио махнул рукой. Подтащили два огнемёта «Lanciafiamme Mod. 35». Солдаты в масках встали у дверей. Но в 11:27 двери открылись сами. Вышли люди с поднятыми руками. Сначала вынесли раненых на носилках, потом остальные. Последним вышел высокий человек в разорванной белой шама с перевязанной рукой — Фикре Мариам, сын раса Микаэля из Волло.
Пленных вывели на пыльную площадь перед церковью и поставили на колени в шесть длинных рядов. Сто тридцать два человека. Многие еле стояли. Кровь текла по белым шама, по рукам, по ногам, капала в пыль. Раненых укладывали отдельно на расстеленные плащ-палатки. Итальянский врач-фельдшер с тремя санитарами уже работал: резал одежду ножницами, накладывал жгуты, колол морфий из ампул и кричал: «Носилки сюда! Быстро!»
Витторио прошёл вдоль рядов медленно, глядя каждому в лицо.
Первый ряд — это были мальчики пятнадцати-семнадцати лет. Один плакал без звука, слёзы катились по щекам и смешивались с пылью на его лице. Второй ряд — мужчины тридцати-сорока, их лица были суровые, а глаза горели ненавистью. Третий ряд — тяжелораненые, кто-то на носилках, кто сидит, держась за живот или за простреленное бедро. Четвёртый ряд — старики и женщины. Шесть женщин. Одна с простреленной грудью ещё дышала тяжело, пузыри крови были на её губах. Пятый ряд — смешанный. Среди них итальянец-дезертир Антонио Мартино из Мессины и сомалиец-перебежчик из колониальных войск. Шестой ряд — командиры и те, кто держался до конца. Впереди всех Фикре Мариам.
Витторио посмотрел на них и заговорил. Разговор был короткий.
— Сколько вас было изначально?
— Четыреста четыре.
— Кто всё организовал?
— Патриоты. Те, кто не забыл Май-Чеу, не забыл Грациани, не забыл сожжённые деревни.
— Где остальные командиры?
— Бейене Мерча убит на вокзале. Алемайеху Текле — у собора Святого Георгия. Хайле Мариам — в Меркато. Остальных вы видите перед собой.
— Зачем вам это всё?
Фикре посмотрел ему прямо в глаза:
— Чтобы вы поняли: это не ваша земля. И никогда ею не будет.
Витторио кивнул солдатам. Фикре увели первым. Он шёл прямо, не оглядываясь.
Потом Витторио отдал приказ, который ошеломил всех офицеров и солдат: — Всех в центральную тюрьму у вокзала. Раненых — в итальянский госпиталь под усиленную охрану. Кормить три раза в день: им положены хлеб, мясо, вода. Лечить. И никаких расстрелов без суда. Это приказ вице-короля и мой личный приказ.
Майор из чернорубашечников шагнул вперёд:
— Синьор генерал, они убили много наших! Они зарезали майора Руджери за столом! Они расстреляли детей в автобусе!
Витторио повернулся к нему и сказал спокойно:
— Именно поэтому мы не станем вести себя как они. Если мы начнём расстреливать пленных — завтра восстанет вся Абиссиния. От Тигре до Огадена. Казни только разожгут огонь. Пусть живут. И пусть каждый день вспоминают, сидя в тюрьме, что мы их пощадили.