— Почему? — спросил он громко. — Мануэль, почему ты это сделал?
Тот ещё дышал. Грудь поднималась слабо, ртом пошла кровь. Он повернул голову, посмотрел на Корраля мутными глазами и прошептал:
— Деньги… много денег дали… много…
— Кто? — Корраль опустился на колени рядом. — Кто дал, Ману?
Эль Чато попытался улыбнуться. Кровь пузырилась на губах.
— Не франкисты… не они…
— Тогда кто, чёрт возьми⁈
Но мальчишка уже не ответил. Глаза закатились, тело обмякло. Он был мёртв.
Долорес увезли через двадцать минут на грузовике в госпиталь в Тараконе. Пуля прошла навылет, задев кишечник и печень. Врачи сказали: шансов мало, но они попробуют сделать всё возможное. Она была в сознании всю дорогу, держалась за руку Копича и шептала:
— Не дайте… расколоть… партию… держитесь… вместе…
Вечером того же дня в Мадриде уже знали: Пасионарию тяжело ранили. Кто-то говорил — франкисты, кто-то — свои же, чтобы свалить вину на ПОУМ и окончательно их добить.
А тело девятнадцатилетнего Мануэля Гарсии, по прозвищу Эль Чато, закопали в тот же вечер у той же фермы, без гроба, без имени на кресте. В кармане у него нашли пачку песет — новых, хрустящих, только что из типографии. На одной из купюр чернилами было написано: «За свободу Испании».
Кто был заказчиком — так и не узнали.
30 июня 1937 года, Мадрид.
Штаб обороны города располагался на улице Алькала, в бывшем особняке маркиза де Саламанка, теперь окружённом баррикадами из мешков с песком и колючей проволокой. Вечер выдался тёплым, хотя солнце уже опустилось за крыши домов. Генерал Хосе Миаха сидел за массивным столом из красного дерева, который когда-то украшал гостиную хозяина особняка. Под лампой с зелёным абажуром лежала развёрнутая карта фронта вокруг Мадрида, помеченная карандашными линиями и стопками телеграмм. На нижнем этаже шумела печатная машина, выпуская листовки с лозунгами для утреннего распространения среди жителей и солдат.
Дверь открылась резко. Вошёл капитан Феликс Шульман, адъютант Миахи, мужчина средних лет, бывший офицер русской армии, эмигрировавший после революции и оказавшийся в Испании по воле случая, а со временем проникшийся коммунистической идеологией. В руках он держал сложенный лист бумаги.
— Товарищ генерал, — начал он прямо, без формальностей, как было принято в этом кругу. — Только что получено из Таррагоны. По защищённой связи.
Миаха поднял голову от карты. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло нечто, словно он уже догадывался о содержании.
— Давай сюда, — произнёс он коротко.
Шульман положил лист на стол. На бумаге было напечатано всего несколько строк:
«30. VI.37 около 14:00 в районе Ондары совершено покушение на т. Ибаррури. Два выстрела в упор. Состояние крайне тяжёлое. Нападавший ликвидирован на месте. Подробности следуют».
Миаха прочитал текст, потом перечитал его медленнее, вникая в каждое слово. Его пальцы лежали на краю стола, не двигаясь. Затем он аккуратно сложил лист и убрал в боковой ящик.
— Кто ещё осведомлён? — спросил он, не поднимая глаз.
— Пока только мы и те, кто в Валенсии. Но к утру это разнесётся по всему Мадриду.
Миаха кивнул. Он медленно встал из-за стола, подошёл к высокому шкафу, где хранились дополнительные карты и несколько бутылок. Достал бутылку «Риохи» урожая тридцать пятого года — одну из последних, сохранившихся от прежнего владельца дома. Налил себе полстакана, не предлагая выпить Шульману.
— В такое время, Феликс, — сказал он, глядя в тёмное окно, за которым ничего не было видно, кроме чёрного неба и редких лучей прожекторов, — надо быть предельно осторожным. Даже среди своих могут оказаться змеи, готовые ужалить в любой момент.
Шульман стоял молча. Он знал, что генерал не ждёт немедленного ответа — это были слова, произнесённые вслух для самого себя, для осмысления ситуации.
— Закрой дверь за собой, — добавил Миаха тихо.
Капитан вышел и оставил генерала одного.
Миаха вернулся к столу, сел в кресло и сделал глоток вина. Оно было терпким, с лёгким привкусом винограда. Он поставил стакан рядом с картой и снова взял телеграмму в руки, но не читал — просто держал её, будто взвешивал её вес в ладони.
Мысли его унеслись назад, к недавним событиям. Он вспомнил встречу с Долорес Ибаррури всего месяц назад, в одном из залов Мадрида. Она говорила о необходимости единства, о том, как республиканцы должны стоять плечом к плечу против националистов. Её слова тогда вдохновляли, и Миаха соглашался с каждым из них. Теперь же это покушение — удар не только по ней, но и по всей обороне. Если Пасионария не выживет, моральный дух войск может пошатнуться. Она была символом, голосом революции, и её потеря создала бы вакуум, который враги не преминули бы использовать.