Он подумал о фронте: националисты продолжали наступление на дугу у Усера, их артиллерия била ближе с каждым днём. Республиканцы держались благодаря таким фигурам, как Ибаррури, Листер и он сам. Но предатели? Миаха знал, что война порождает не только героев, но и тех, кто готов продаться за деньги или иные идеалы. Телеграмма намекала, что нападавший был из своих — мальчишка из охраны. Это заставляло задуматься о каждом присутствующем в его штабе.
Прошло около двадцати минут, когда в дверь постучали. Вошли двое солдат из кухонной команды, неся большой поднос, накрытый белой салфеткой. Они поставили его на небольшой столик у стены.
— Приказано доставить ужин, товарищ генерал, — сказал старший из них, сержант родом из Астурии, с грубым акцентом.
Миаха кивнул, не отрываясь от карты. Солдаты тут же тихо вышли.
На подносе было всё, что он предпочитал: жареная баранина с чесноком и розмарином, картофель, запечённый в углях, кусок козьего сыра, тонкие ломтики хамона, который каким-то образом достали на прошлой неделе несмотря на блокаду, и свежий чёрный хлеб с хрустящей коркой. Блюда ещё дымились, распространяя аромат по комнате.
Миаха перешёл к столику, расстелил салфетку и налил себе ещё вина. Он начал есть неторопливо, отрезая маленькие кусочки мяса, кладя их в рот и жуя тщательно, словно каждое движение помогало ему собраться с мыслями. Баранина была сочной, с лёгкой корочкой, картофель — мягким внутри, хамон — солоноватым. Хлеб он макал в соус от мяса. Одновременно он перекладывал листы военных сводок правой рукой. Читал о положении дел в Университетском городке, где республиканские силы отражали атаки, о потерях в 11-й дивизии Листера, о том, что националисты подтянули дополнительные орудия к дуге у Усера. Цифры были тревожными, но не фатальными. Миаха отмечал про себя слабые места: нужно было укрепить фланги, перераспределить боеприпасы, возможно, запросить подкрепления из Валенсии.
Он вспомнил недавнюю битву при Гвадалахаре, где республиканцы разбили итальянских наёмников. Та победа дала надежду, но теперь каждый день приносил новые вызовы. Сводки включали отчёты о морали войск: солдаты держались, но усталость накапливалась, и новости вроде покушения на Ибаррури могли подорвать их дух.
Он ел и читал, иногда останавливаясь, чтобы отпить вина. Миаха подумал о городе за окнами: Мадрид жил, несмотря на бомбардировки. Женщины стояли в очередях за водой, дети играли на руинах, солдаты патрулировали улицы. Война стала повседневностью, но такие события, как сегодняшнее, напоминали о хрупкости всего.
Когда баранина закончилась, он доел сыр с хлебом, аккуратно вытер губы салфеткой и отодвинул поднос в сторону. Затем встал, подошёл к книжному шкафу — тому, где раньше хранились тома по истории и охотничьи дневники, а теперь книги, спасённые из горящих библиотек Мадрида. Он выбрал «Дон Кихота» Сервантеса в старом издании 1780 года, с детальными гравюрами. Книга была тяжёлой, в кожаном переплёте с золотым обрезом.
Миаха сел в глубокое кресло ближе к лампе, открыл том на закладке — он читал его уже третий раз с начала войны — и погрузился в текст.
Часы на стене тикали: десять вечера, потом одиннадцать, полночь. Дом постепенно затихал — шаги в коридорах стихли, даже дежурные внизу говорили приглушённо. Миаха читал, иногда поднимая глаза к потолку, будто видел там не лепнину, а широкие поля Ла-Манчи, где рыцарь сражался с воображаемыми великанами. Книга давала ему передышку: в мире Дон Кихота безумие было благородным, а реальность — иллюзией. Миаха находил параллели с собственной жизнью — война тоже была битвой с мельницами, где идеалы сталкивались с жестокой правдой.
Он перевернул страницу, читая о приключениях Санчо Пансы, и улыбнулся про себя: верный оруженосец напоминал ему Шульмана, всегда готового к приказу.
Где-то около двух часов ночи он почувствовал первое недомогание. Сначала оно было лёгким — будто что-то сдавило горло. Он отложил книгу на подлокотник, потёр шею рукой. Подумал, что, возможно, переел баранины или вино оказалось слишком тяжёлым для позднего часа. Встал, подошёл к графину с водой на столе, налил полный стакан. Вода была прохладной, набранной из колодца во дворе штаба. Он выпил половину медленными глотками и поставил стакан обратно. Казалось, стало полегче. Дыхание выровнялось, горло отпустило.