— Главное — время работает на нас, — добавил Лубенский. — Мы строим Центральный промышленный район, заводы в Сталовой Воле, Жешуве, Мелеце. Через два года у нас будет своя сталь, танки, самолёты.
— И флот, — сказал Квятковский.
Разговор перетёк на еду: Лубенский вспомнил улиток в Париже у «Максима» в 1913 году, полковник — осетрину в Женеве в 1920-м, Рябинин — угря в желе в «Савое» в Лондоне.
— А женщины? — подмигнул Понятовский. — В Варшаве женщины лучшие в Европе.
— В Манчестере тоже ничего, — улыбнулся Рябинин. — Но варшавские дамы — это поэзия.
— А лошадьми интересуетесь? — спросил Замойский. — У меня в конюшне чистокровные арабы, на скачках в Служевеце берут призы.
— Интересуюсь, но не так хорошо разбираюсь в них, как в картах, — ответил Рябинин.
Разговоры длились до ночи: о политике, о еде, о женщинах, о лошадях, о новых машинах, о планах на лето.
Когда часы на башне пробили полночь, Рябинин поднялся попрощаться. Полковник проводил его до машины.
— Виктор, если что-то понадобится, звоните в любое время. Вы теперь не просто гость — вы наш друг.
— Спасибо, Богуслав. И помните: если Геринг на вас полезет, Англия встанет рядом с вами.
«Хорьх» мягко тронулся по берёзовой аллее. В кармане лежала записка, которую Лубенский незаметно вложил ему в руку: «В случае чего — ищите меня в Сталовой Воле».
Рябинин откинулся на сиденье и улыбнулся. В его варшавской колоде появилась ещё одна козырная карта. И на этот раз — настоящий туз.
Глава 15
Мумбаи, июль 1937 года.
В мусульманском квартале Донгри, между мечетью Мохаммеди и старым кладбищем, улицы были забиты людьми. Пятница после намаза всегда была людной: мужчины в белых куртах и тюбетейках выходили из мечети, женщины в чёрных паранджах и цветных сари спешили домой с базара, дети носились между ног взрослых, рикши звенели звонками, коровы мычали, бродя посреди дороги.
На углу у чайной «Имам Хусейн» стоял Абдулла, двадцати двух лет, сын мясника из переулка Бхенди-базар. Высокий, широкоплечий, в выцветшей синей рубашке, белых брюках и пыльных сандалиях. Он только что продал последние полкило бараньей печени и теперь пил воду из глиняного кувшина, который держала старуха-чайница. Вода была тёплой, но хоть какая-то.
По улице, громыхая шинами, ехал военный «Форд» зелёного цвета с британским флагом на капоте. За рулём сидел шофёр-индус в хаки. На заднем сиденье расположились два офицера из 2-го батальона Королевских шотландских стрелков, расквартированных в Колабе. Оба в рубашках с короткими рукавами, в шортах, в пробковых шлемах. Один — капитан Ричард Хейг, лет тридцати пяти, рыжеволосый, с красным от жары лицом. Второй — лейтенант Джеймс Маккензи, моложе, худой, с тонкими светлыми усами. Оба уже изрядно выпили в «Яхт-клубе» и теперь возвращались в казармы через город, потому что «прямая дорога была скучная».
Машина остановилась прямо перед чайной. Капитан Хейг вылез первым, потянулся, громко рыгнул и крикнул шофёру:
— Оставь мотор работать, Томми. Мы на пять минут, не больше.
Они вошли под навес чайной. Люди расступились. Старуха-чайница быстро убрала кувшин. Хейг хлопнул ладонью по прилавку:
— Два холодных пива! Быстро!
Старуха покачала головой:
— Сахиб, у нас только чай и лимонная вода.
Хейг засмеялся, повернулся к Маккензи:
— Слышал, Джимми? У них только чай. Дикая страна.
Он взял со стойки глиняный стакан, из которого только что пил Абдулла, и вылил себе на голову. Вода потекла по шее, по рубашке. Потом он швырнул пустой стакан на землю — тот разбился о камень.
Абдулла шагнул вперёд: это был его стакан. Он спокойно сказал на хиндустани:
— Сахиб, это нехорошо. Стакан стоил две пайсы.
Хейг повернулся к нему, прищурился:
— Что ты сказал, тупой ублюдок?
Абдулла повторил уже громче:
— Стакан был мой. Вы разбили. Нужно заплатить.
Маккензи засмеялся, хлопнул Хейга по плечу:
— Смотри, Ричард, он требует деньги! У него хватило наглости!
Хейг шагнул к Абдулле вплотную. От него пахло виски и потом.
— Ты знаешь, кто я такой, мальчик?
Абдулла не отступил. Он был выше капитана на голову.
— Я знаю, кто я. Это моя улица. Плати за стакан.
Толпа вокруг начала собираться. Люди выходили из лавок, из домов, из мечети. Кто-то крикнул:
— Эй, ангрези, веди себя прилично!
Хейг вдруг ударил — кулаком, резко, в челюсть. Абдулла отшатнулся, но устоял. Кровь потекла из губы. Он вытер её тыльной стороной ладони и ударил в ответ — открытой ладонью, сильно, по щеке. Звук был такой, что все замерли. На щеке Хейга остался красный след от пяти пальцев.