Сергей перебирал фотографии: ящики разгружают ночью на пустынном пляже под Карачи, люди в белых одеждах переносят оружие в джутовых мешках, склад в заброшенной мечети где-то в Пешаваре.
— Сколько времени у нас есть?
Судоплатов ответил без раздумий:
— До первого крупного выступления потребуется ещё восемь-десять месяцев. До момента, когда британцы поймут, что имеют дело не с бунтом, а с настоящей армией — год-полтора. После этого у них будет два пути: либо начинать большую колониальную войну и оголять Европу, либо уходить самим, сохраняя лицо.
Сергей кивнул.
— То есть Лондон сейчас думает не о том, как удержать Индию, а о том, как её отдать, чтобы не выглядеть побеждёнными.
— Именно так, — подтвердил Молотов. — Вчера в секретариате вице-короля в Дели сэр Гарри Хейг писал телеграмму, которую мы перехватили: «Если не будет политического решения в течение шести месяцев, мы потеряем контроль над Пенджабом и Бенгалией одновременно». Иден читает такие телеграммы каждое утро и бледнеет.
Сергей взял карандаш, провёл жирную линию от Бомбея к Дели, потом к Калькутте, потом к Рангуну.
— Значит, мы помогаем им слабеть, но не упасть полностью. Пока не время.
Он отложил карандаш, подтянул карту Европы.
— Америка. Каковы сейчас там позиции изоляционистов?
Молотов открыл третью папку — самую толстую.
— Рузвельт давит изо всех сил. Изоляционисты ещё держат Сенат и часть Палаты представителей, но каждый месяц теряют голоса. Линдберг летает по стране с речами «Америка прежде всего», но его уже почти не печатают. Барух, Рокфеллер, Морган-младший открыто финансируют комитеты «Помощь демократиям Европы». Пока говорят о кредитах Британии и Франции, но мы знаем, к чему это идёт. Вчера в «Нью-Йорк таймс» вышла редакционная статья, подписанная лично Рузвельтом: «Почему Америка не может остаться в стороне, если Европа снова загорится огнём». Вчера же сенатор Уилер проиграл промежуточные выборы в Монтане — его место занял интервенционист. Через год, максимум два, изоляционисты будут белыми воронами в Конгрессе.
Судоплатов добавил:
— У нас есть люди в профсоюзах портов Нью-Йорка, Чикаго, Сан-Франциско. Если понадобится — можем устроить забастовки на погрузке грузов. Есть ещё вариант с Мексикой — там наш человек уже год работает с профсоюзом нефтяников. Если Карденас национализирует нефть, американцы получат свой собственный пожар под боком.
Сергей кивнул.
— Работайте. Но аккуратно. Пока нам надо понять, насколько хватит наших сил.
Он встал, подошёл к большому глобусу, стоявшему в углу кабинета ещё со времён Ленина. Повернул его так, чтобы СССР оказался в центре. Провёл пальцем по Европе — от Лиссабона до Владивостока, потом остановился на Берлине.
— Геринг. Что у него нового?
Молотов достал ещё одну папку — тонкую, но с грифом «Совершенно секретно».
— Перевооружение идёт быстрее плана. Люфтваффе уже три тысячи боевых самолётов, из них восемьсот «Мессершмиттов-109». Панцерваффе — двенадцать дивизий, из них шесть полностью моторизованные. Производство танков на уровне сто двадцать штук в месяц. Вчера Геринг выступил в рейхстаге, сказал, что: «Германия нуждается в жизненном пространстве. Мы не будем просить — мы сами возьмём, что нам нужно». Все поняли, куда он смотрит.
Сергей провёл пальцем по линии от Берлина до Москвы.
— То есть часы тикают.
Молотов закрыл папку.
— Тикают. И громко.
Сергей вернулся к столу, сел, взял чистый лист и начал писать, не глядя на собеседников:
Индия — поддувать огонь медленно и точно. Не дать событиям выйти из-под контроля раньше времени. Британия — помогать слабеть, но не дать рухнуть. Пока она стоит — Геринг дважды подумает. Америка — тормозить всеми силами. Забастовки, Мексика, всё, что можно. Долорес — в Москву сразу, как встанет на ноги.
Поставил точку. Сложил лист пополам, потом ещё раз, убрал в верхний ящик стола и закрыл на ключ.
— На этом всё, товарищи. Работайте.
Молотов и Судоплатов встали. Вышли. Дверь закрылась.
Сергей остался один.
Он подошёл к окну. За стеклом виднелся тёмный кремлёвский двор, часовые у Спасской башни, редкие огни над Москвой-рекой.