Первым пришёл человек в выцветшей синей рубахе с заплатой на левом локте. У него висело полотенце через плечо, на ногах были соломенные сандалии, будто он пришёл только что с поля у озера. Он проскользнул через боковую щель, присел у стены на корточки и стал ждать, глядя в темноту.
Через семь минут появился второй. На голове у него была соломенная шляпа, низко надвинутая, даже сейчас, когда солнце уже давно село. Под мышкой был свёрток из старой «Да гун бао», сложенный так, чтобы не бросался в глаза. Он не поздоровался, просто положил свёрток на плоский кирпич посреди пола и сел напротив первого, скрестив ноги.
Третий пробирался с тыла, через огороды. Перепрыгивал канавы, цеплялся за изгороди из колючего бамбука. Молодой, худой, в тёмной студенческой куртке с потёртым воротником. Волосы длинные, спадающие на глаза. Он вошёл внутрь, кивнул обоим и занял место у выхода, спиной к щели, через которую виднелась улица и кусок неба.
Четвёртый шёл открыто, по главной тропе. Широкоплечий, в короткой рубашке, руки в карманах. На поясе висел нож в деревянных ножнах. Он прошёл внутрь, оглядел всех, выбрал место у противоположной стены и сел, вытянув ноги.
Последним явился седой. Ему не было и сорока, но виски были уже совсем белые, будто припорошённые инеем. На нём была простая серая рубаха, заправленная в штаны, и лёгкие матерчатые туфли без задников. Он притворил за собой доску, служившую дверью, и только тогда пятеро оказались вместе впервые за последние два месяца.
Человек в шляпе развернул газету. Внутри лежали пять варёных яиц, ещё тёплых, кусок солёной редьки, завёрнутый в банановый лист, и глиняная фляга с байцзю объёмом в пол-литра. Он разломил редьку широким ножом, раздал каждому по ломтю. Потом очистил одно яйцо, разрезал его на пять ровных частей и положил каждому на колено.
Тот, что в синей рубахе, откусил редьку и сказал тихо:
— Всё. Картина собрана до последней нитки. Больше не нужно бегать за крохами.
Тот в шляпе кивнул:
— Месяц потеряли даром. Ещё неделя — и будет поздно.
Молодой, не поднимая глаз от своего куска яйца:
— Он всё ещё думает, что его тропы чистые? Что никто не видит?
Широкоплечий фыркнул:
— Он осторожен. Не ходит по светлым улицам. Не говорит с теми, кто болтает на углах. Даже письма пишет сам, не доверяет секретарям.
Синяя рубаха:
— Осторожен, да. Но всё равно ходит. И всё равно говорит. Просто не с нами. С теми, кто приносит толстые жёлтые конверты. Я видел один такой. Бумага плотная, на ней печать американского банка в Гонконге. Ещё хрустит, будто вчера из типографии.
Шляпа тихо рассмеялся:
— Значит, корову перевели на новое пастбище.
Синяя рубаха:
— Перевели. И доят теперь только с одной стороны. Старая доярка осталась без ведра, без миски, даже без ложки. И очень сердится.
Седой, который до этого молчал, сказал:
— Старая доярка уже прислала гонца. Через Синьцзян, через пустыню. Письмо короткое. Три строки. «Если он собрался продать нас — мы продадим его первыми. И как можно быстрее».
Молодой вытер пальцы о штаны:
— Мы первыми не успеем. Приказ уже пошёл по проводам. Первый эшелон уходит через двенадцать дней. Сто двадцать три человека. Все фамилии я видел. Некоторые со мной в одном полку стояли в двадцать девятом под Цзинанем. Теперь их отправляют домой, как ненужный хлам.
Широкоплечий кивнул:
— Я был на Северном вокзале позавчера ночью. Смотрел списки на доске объявлений для служебного пользования. Там даже дети некоторых указаны — чтобы билеты на всех выписали. Поезд идёт через Ланьчжоу, потом на Урумчи, потом дальше.
Шляпа стукнул кулаком по колену:
— Значит, часы уже пробили.
Синяя рубаха поднял ладонь — тише. — Часы не пробили. Часы остановились. Он думает, что всё уже решил навсегда. Подписал бумаги, взял первые деньги, даже подарки выбрал — чай и шёлк для чужой тёти. Он расслабился. А когда человек расслабляется — он совершает ошибки.
Молодой спросил:
— Какая ошибка станет последней?
Синяя рубаха улыбнулся — впервые за весь вечер:
— Он поедет встречать железных птиц лично. В конце августа. Будет большая церемония: оркестр, флаги трёх цветов, иностранные фотографы с большими камерами. Он выйдет в белом кителе, улыбнётся широко, пожмёт руки, поднимет бокал. В этот день он будет дальше всего от своих псов.
Седой покачал головой:
— Там будет охрана в три кольца. Уже строят новый периметр вокруг аэродрома. Бетонные столбы, колючая проволока, даже прожектора привезли.