— Тогда идём.
Они скрылись за красной занавеской таверны.
Абрэхэм перешёл улицу и сел в тени акации напротив входа.
Сначала было тихо. Потом раздался громкий хохот Треккани. Потом звон бокалов. Потом они заказали вторую бутылку граппы. Потом третью. Потом перешли на тэдж.
Внутри таверны было жарко. Треккани сидел за угловым столиком, китель был уже расстёгнут до пупа, галстук снят, рубашка мокрая. Конверт лежал на стуле рядом, прикрытый фуражкой. Майор уже допивал четвёртый кувшин тэджа и громко рассказывал, как в прошлом году в Гондаре застрелил леопарда одной пулей в глаз.
— … и вот, представляешь, Лев, эта тварь прыгает на меня с дерева! Я — бац! — прямо в глаз! Один выстрел! Лежит, как спящий котёнок!
Чёрный Лев подливал и кивал:
— Верю, Иларио, верю. Ты всегда был лучший стрелок в дивизии.
Официант-абиссинец приносил и уносил пустые кувшины. Посетителей оставалось всё меньше.
В половине десятого Треккани попытался встать, чтобы пойти во двор, но ноги не держали. Он рухнул обратно на стул и расхохотался:
— Чёрт… уже хожу, как мой дед в девяносто лет… Ещё один, последний!
Чёрный Лев встал:
— Мне пора, Иларио. Дети ждут.
— Куда⁈ Сиди! Пей! Я приказываю!
— Не могу, друг. Завтра с утра на службу.
Он положил на стол деньги, обнял майора и вышел.
Треккани остался один. Он заказал ещё кувшин. Потом ещё. Потом попросил спеть песню, но голос сорвался, и он просто сидел, уткнувшись лбом в стол, и тихо мычал мелодию.
В одиннадцать официант начал намекать, что пора закрываться.
— Signore maggiore, комендантский час…
Треккани поднял голову, глаза были красные.
— Ещё… один… последний…
Официант вздохнул и принёс ещё.
В одиннадцать тридцать майор наконец встал. Качнулся, ухватился за стол, потом за стул, потом за стену. Конверт схватил обеими руками, прижал к груди и пошёл к выходу, шатаясь так, что задевал столы.
На пороге он чуть не упал, но удержался за косяк.
Треккани вышел на улицу, остановился, посмотрел на луну. Потом пошёл по виа Роме в сторону штаба. Шагал медленно, приволакивая ноги. Конверт то прижимал к груди, то перекладывал под мышку, то снова прижимал. Абрэхэм шёл следом.
Они миновали освещённый участок. Потом свернули в тёмный переулок без фонарей.
Майор шёл и пел, фальшиво и громко. Вдруг остановился посреди улицы, прислонился к стене и стал расстёгивать ширинку. Закончил, застегнулся, пошатнулся и пошёл дальше.
Абрэхэм сократил расстояние до трёх шагов.
Майор ничего не слышал.
Абрэхэм подошёл почти вплотную и толкнул его в правое плечо.
Треккани качнулся, взмахнул руками, конверт вылетел и шлёпнулся на землю. Сам майор рухнул на колени, потом на бок и остался лежать, глядя в небо.
— Il plico… ehi… bastardo… fermati… — прохрипел он.
Но сил встать не было.
Абрэхэм схватил конверт и быстро пошёл прочь. На складе у железной дороги его ждали. Человек в синем костюме взял конверт, проверил печати, пересчитал страницы.
— Идеально сработано.
Он отсчитал деньги.
— Как договаривались. Двести пятьдесят.
Абрэхэм взял деньги, спрятал под габби и пошёл в ночь.
Он шёл по спящему городу и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.
Здесь, в переулках Аддис-Абебы, он был просто тенью, которая делает свою работу.
И делает её хорошо.
Утро в штабе 27-й дивизии «Гран Сассо» началось с обычной суеты. Солдаты таскали ящики, писари стучали на машинках, где-то вдалеке ревел мотор грузовика. Майор Иларио Треккани вошёл в здание в девять пятнадцать, на сорок пять минут позже положенного. Форма на нём сидела криво, китель был расстёгнут на две верхние пуговицы, фуражка чуть набекрень. Лицо было серое, под глазами — мешки, но спину он держал прямо.
В коридоре его перехватил лейтенант Фаббри.
— Майор, вас ждёт подполковник. Немедленно идите к нему.
Треккани молча кивнул и пошёл за ним. Дверь кабинета подполковника Лука Феррариса была приоткрыта. Внутри стоял запах кофе и папирос. Подполковник сидел за столом, перед ним лежала тонкая папка. Когда Треккани вошёл, Феррарис даже не поднял головы.
— Закрой дверь.
Треккани закрыл. Встал посреди комнаты, руки по швам.
Феррарис наконец посмотрел на него.
— Ты вчера потерял пакет. Пять красных печатей. Ты оставил его в каком-то переулке, потому что был пьян в стельку.
Треккани молчал.
— Ты понимаешь, что это не просто бумажки? Это жизни людей. Это вся северная кампания. Если документы у повстанцев, через неделю мы будем терять колонны каждый день.