Он шёл не спеша, иногда останавливался, чтобы пропустить старуху с корзинами или детей, игравших в мяч. Когда он проходил мимо маленькой бакалейной лавки «A Minha Terra», оттуда вышла женщина лет тридцати пяти. На ней было простое ситцевое платье в мелкий цветочек, на голове — платок, концы завязаны под подбородком по-крестьянски. В руках у неё была плетёная корзина, накрытая белой салфеткой в синюю клетку. Она шла в ту же сторону, что и он, но чуть позади. У поворота к улице Белумонте она слегка замедлила шаг, и корзина на мгновение коснулась его бедра. Он почувствовал, как что-то твёрдое и маленькое скользнуло в боковой карман. Женщина не остановилась, не посмотрела на него, не выдала ни одним движением, что это было не случайно. Просто прошла дальше, свернула за угол и исчезла в толпе.
Он дошёл до конца переулка, где начиналась маленькая площадь с фонтаном в центре. Фонтан был старый, каменный, с четырьмя львиными головами, из которых текла тонкая струя воды. Вокруг росли платаны, дававшие тень. Он сел на скамейку, поставил пакет с туфлями рядом, достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул. На нём было написано аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Rua da Restauração, 128, 21:30». Он свернул записку обратно, положил в карман, поднял пакет и пошёл дальше.
День тянулся медленно. Он пообедал в маленькой таверне «O Gaveto» у пристани, заказав рис с треской, кусок жареного осьминога, бутылку холодного зелёного вина «Vinho Verde». Потом долго сидел на парапете набережной, курил сигареты «Sagres», смотрел, как баркасы разгружают бочки, как чайки кружат над водой, как туристы фотографируются на фоне железного моста Дона Луиша I, построенного учеником Эйфелевой компанией. Купил в киоске свежую газету.
Когда солнце начало клониться к западу и небо над Вила-Нова-ди-Гайя окрасилось в оранжевый и фиолетовый, он встал и пошёл вверх, к улице Рестаурасан. Улица была тихой, почти пустой. Дома старые, с облупившейся охристой штукатуркой, с коваными балконами и деревянными ставнями. На первом этаже дома номер 128 размещалась торговая лавка — «Armazém de Carvão — António Ferreira». Ставни были закрыты, но сквозь щели пробивался свет. Он обошёл дом сбоку, нашёл узкую деревянную лестницу, поднялся на второй этаж. Две двери. На одной — медная табличка с цифрой 2. Он постучал три раза.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти — высокий, худой, с густыми седыми усами и бровями, с аккуратно подстриженной бородой. На нём был старый, но тщательно выглаженный костюм-тройка, жилет и галстук. Он посмотрел на гостя спокойно, без удивления, кивнул и отступил в сторону.
— Заходите.
Квартира была маленькой, но опрятной. Пол деревянный, покрытый потемневшим от времени лаком. Посреди комнаты — ковёр с восточным узором, уже выцветший. У окна стоял стол, покрытый белой кружевной салфеткой. На стене — большой портрет Антониу ди Оливейры Салазара в тёмной рамке и деревянный католический крест. На столе стояла бутылка портвейна «Taylor’s» десятилетней выдержки, два толстых хрустальных стакана и блюдо с сушёным инжиром и миндалём.
Мужчина налил портвейн, не спрашивая. Вино было тёмно-рубиновое, густое, с запахом чернослива, шоколада и лёгкой древесной ноты. Они выпили молча. Потом ещё по одному. Потом ещё. Ни слова о деле, ни намёка.
Наконец хозяин поставил стакан на стол, встал, подошёл к старому дубовому шкафу, открыл нижнюю дверцу и достал оттуда кожаную сумку — потёртую, но крепкую, с медными застёжками. Поставил её на пол прямо рядом с ногами гостя.
— Всё внутри, — сказал он просто.
Гость нагнулся, открыл сумку. Внутри лежали два пистолета «Astra 400» девятимиллиметрового калибра, испанские, с аккуратно спиленными номерами. Рядом — две коробки патронов по пятьдесят штук в каждой. Затем — паспорт британского подданного на имя Джеймса Генри Томпсона, родившегося в Ливерпуле 12 марта 1901 года. Фотография была его, но сделана лет пять назад. Печати, штампы, визы — всё безупречно. Под паспортом лежала толстая пачка денег: английские фунты, испанские песеты, немного португальских эскудо и даже несколько французских франков. Достаточно, чтобы жить два-три месяца.
Он закрыл сумку, кивнул. Они выпили ещё по последнему стакану. Портвейн был сладкий, тёплый, оставлял долгое послевкусие.