— Будьте осторожны, — сказал хозяин наконец. — Дорога будет трудной.
Гость встал. Пожал руку. Потом вышел.
На улице уже было совсем темно. Фонари горели тускло, но достаточно, чтобы видеть дорогу. Он пошёл вниз, к реке, не оглядываясь. Где-то далеко играла гитара. По реке шёл последний баркас с зажжёнными огнями. Порту спал. Город провожал его молча, как провожает всех, кто приходит и уходит, не оставляя следов на старой брусчатке.
Сетубал, 20 августа 1937 года, за полночь, ближе к часу.
Залив Саду лежал спокойный, будто кто-то разлил по нему расплавленное олово и дал застыть. Луна висела высоко, она была почти полная и отражалась в воде длинной серебряной дорогой до самого горизонта. Ветер с моря едва шевелил канаты на мачтах рыбацких лодок, пришвартованных вдоль мола дальше к западу. Там, где начинался настоящий порт, пахло гниющими водорослями и машинным маслом от барж, что приходили и уходили круглые сутки.
Причал номер семь был самым дальним, почти у выхода из гавани, за складами рыбной муки. Здесь редко кто появлялся после десяти вечера, кроме тех, кому платили за молчание. Сегодня здесь стояла баржа «Nossa Senhora da Conceição», зарегистрированная в Авейру, но ходившая в основном между Порту и Лиссабоном. Корпус был чёрный, с белой полосой по борту, название выцветшее, буквы облупились. На корме висел португальский флаг.
На палубе горели только два фонаря. Один у трапа, другой на мачте, низко, чтобы свет не бил далеко. Третий фонарь, ручной, держал в руках боцман — невысокий коренастый мужчина лет пятидесяти, в шляпе, хотя ночь была тёплая. Он говорил не по-португальски, а только по-испански с сильным галисийским акцентом, и это всех устраивало: чем меньше слов, тем меньше вопросов.
Ящики лежали ровными рядами под тентом, прикрытые брезентом. Всего тридцать восемь штук. Новые, из светлой сосны, обитые по рёбрам узкими железными полосами. На каждой крышке — трафарет чёрной краской: «Peças sobressalentes para máquinas — Fragil». Никаких имён фирм, никаких адресов. Только вес, аккуратно выведенный от руки мелом на боку: 72 кг. И ещё маленькая метка в углу — три точки треугольником, едва заметные.
Грузчиков собрали ещё с вечера. Их было семеро. Все свои, сетубальские, из тех, кто не задаёт вопросов, когда платят сразу. Жозе Каррейру, старший из них, сорок восемь лет, бывший рыбак, потом матрос на каботажниках, теперь просто грузчик. Спина частенько болела по утрам, но руки были ещё крепкие. Рядом с ним — его племянник Зé, худой, как тростник, девятнадцать лет, курил слишком много и слишком дешёвые сигареты. Дальше братья Кошта, Антониу и Мануэл, обоим под тридцать, молчаливые, работали всегда вдвоём в одну смену. Потом Жуан из Ароки, приехал сюда после того, как у него сгорела ферма, и тут и остался. И ещё двое молодых, которых все звали просто «ос миудуш» — мелкие, потому что были ниже всех ростом и всегда держались вместе.
Они пришли без пятнадцати двенадцать. Подошли по одному, по двое, чтобы не светиться толпой. У каждого в кармане уже лежала половина платы — аванс, который раздал вчера после обеда какой-то человек в кафе «A Vela Latina» на площади Бокаже. Остальное должны были получить после работы.
— Двойная оплата, — сказал Жозе тихо, когда все собрались в тени склада. — Сказали, чтобы всё было быстро и без разговоров.
Зé сплюнул в сторону.
— А то мы привыкли болтать.
Никто не засмеялся. Все знали: если платят вдвое больше — значит, груз не простой. Но в Сетубале такие грузы бывали и раньше. В двадцать шестом, в тридцать первом, в тридцать третьем. И всегда всё заканчивалось одинаково: деньги в кармане, и никто ничего не видел, не слышал, не знает.
Баржа подошла к причалу ровно в полпервого. Трап опустили без шума. Боцман махнул фонарём — два коротких, один длинный. Сигнал, что можно начинать.
Первый ящик сняли вдвоём — Жозе и Антониу Кошта. Тяжёлый. Семьдесят два килограмма — это не шутка, особенно когда надо нести по узкому трапу, который качается под ногами. Поставили на тележку, которую подогнал заранее подгружчик Жуан. Деревянные колёса скрипели по бетону.
— Что там хоть? — всё-таки не выдержал Зé, когда они отошли за вторым. — Тяжёлый, зараза.
Жозе посмотрел на него сверху вниз.
— А тебе зачем? — ответил он. — Грузи и бери деньги. Меньше знаешь — лучше спишь.
Зé пожал плечами, но промолчал. Он ещё молодой, но уже понял главное правило порта: любопытство здесь дороже денег.
Ящики переносили по двое, иногда по трое, если трап качало сильнее. Работали в ритме, который вырабатывается годами: шаг, поворот, присесть, подхватить, поднять, шаг, шаг, поставить. Доски стучали глухо, железные углы тихо звякали. Внутри ничего не перекатывалось, не звенело, не булькало. Всё было уложено плотно, аккуратно, профессионально.