Харрингтон открыл портфель, достал тонкую папку и положил на стол.
— Вот, взгляните. Копии отчётов. Имена нескольких афганских чиновников, которые встречаются с немцами. Описания грузов — ящики с «охотничьим снаряжением» из Чехословакии, но мы думаем, что за этим стоят немцы. И список подозрительных караванов за последние месяцы.
Абдур Рахим взял папку, открыл и медленно перелистал страницы. Там были даты, маршруты, имена проводников. Один караван из Шибергана в августе — пятьдесят верблюдов, ночной переход. Другой — из Джелалабада в Тирах. — Я вижу, — сказал он. — Это совпадает с тем, что мне рассказывали мои люди. Саид Мохаммад Хан недавно был в Кохате — говорил о новых винтовках в масле, с заводскими клеймами этого года.
— Ваш Саид — надёжный человек. Передайте ему, чтобы был осторожен. И чтобы слушал внимательнее.
Они проговорили ещё час. Харрингтон подробно рассказал о мерах британской стороны: новые посты в форте Локхарт, дополнительные солдаты из пограничной стражи, даже авиаразведка над перевалами. Абдур Рахим поделился своими наблюдениями: цены на оружие на чёрном базаре выросли, племена моманд покупают мулов в большом количестве, в чайных говорят о «друзьях издалека».
— Если это немцы, — сказал Абдур Рахим, — то они умно действуют. Не напрямую, через афганцев.
— Да, умно. Поэтому нам нужны глаза и уши на месте.
К обеду солнце стояло высоко, двор наполнился жаром. Рам Лал принёс лёгкий обед: плов с бараниной, свежие овощи, йогурт и лепёшки. Они поели вместе, продолжая разговор уже о торговле — о ценах на шерсть, о маршрутах в Кветту.
После обеда Харрингтон встал и поблагодарил за гостеприимство.
— Спасибо за чай и за обед. И за приятный разговор. Будьте осторожны, мистер Рахим.
Абдур Рахим проводил гостя до калитки, пожал руку.
— Всегда рад. Если что-то узнаю — сообщу сразу же.
Харрингтон ушёл по узкой улочке в сторону английского квартала. Абдур Рахим вернулся наверх, сел за стол и открыл блокнот в кожаной обложке. Он записал всё, что услышал: немцы в Кабуле, поставки, Факир из Ипи, новые посты. Потом написал короткое письмо своему агенту в Кабуле — запросить больше деталей о немецком атташе.
День продолжился. Пришли два торговца-пуштуна — с партией ковров ручной работы. Они долго торговались за цену, пили чай, говорили о дороге через Хайбер.
— Англичане теперь каждый мешок проверяют, — жаловался один.
Абдур Рахим кивнул и спросил о слухах в горах. Те пожали плечами — ничего нового.
Потом зашёл Саид Мохаммад Хан. Они поднялись наверх, пили зелёный чай. Саид рассказал о новом караване в Парачинаре, где везли тяжёлые ящики, а охрана была усиленная.
— И один человек говорил о европейце в Джелалабаде — тот покупал лошадей.
Абдур Рахим записал, выплатил деньги — двести пятьдесят рупий.
— Слушай внимательнее, Саид. Особенно о чужаках.
Саид кивнул и ушёл.
Вечером Абдур Рахим сам вышел на базар, вместо того чтобы отправлять слугу. Он прошёл по рядам с тканями, купил фрукты, послушал разговоры в чайной. Люди говорили о ценах, о долгожданном дожде, но ничего о немцах.
Он вернулся домой к закату. Поел в одиночестве йогурт, гранаты, лепёшки. Сел у фонтанчика во дворе, закурил трубку. День был длинным, полным новостей. Завтра он начнёт проверять контакты. Пешавар жил своей жизнью, но он чувствовал, что что-то менялось.
Кабул, 17 сентября 1937 года.
Утро в Кабуле началось с ясного света, который падал на глиняные крыши старого города. Где-то вдалеке слышался стук молотков по металлу — кузнецы начинали день. Река Кабул текла спокойно, отражая небо, а на её берегах женщины набирали воду в медные кувшины.
Обер-лейтенант Абвера Бертольд фон Кляйн — здесь он был известен как Абдулла Хан, торговец из Кандагара — проснулся в небольшой комнате на втором этаже дома в квартале недалеко от базара Шор. Дом принадлежал одному из его контактов, афганскому купцу, который сдавал комнаты приезжим. Комната была простой: простой ковёр на полу, низкая кровать с шерстяным одеялом, столик с кувшином для омовения и несколько книг на полке — Коран и сборники стихов на дари. Он умылся холодной водой, надел традиционную одежду: широкие шаровары из тёмной шерсти, длинную рубаху — перхан, поверх неё жилет с вышивкой и чалму, аккуратно повязанную вокруг головы. Тёмная борода, которую он отрастил за месяцы пребывания, делала его похожим на местного пуштуна. Он поправил пояс, куда спрятал небольшой нож, и спустился вниз.