Хансен пожал плечами, допивая пиво.
— Что там в его голове — никто не знает точно. Может, хочет отвлечь британцев от Европы, заставить их держать больше войск на востоке. Может, думает о будущих маршрутах через горы. Или просто показать, что мы везде можем дотянуться до их интересов.
Они сидели дальше, разговор протекал медленно. Хозяин принёс третью порцию пива без слов и добавил большую тарелку с сырными палочками, обжаренными в масле до золотистой корочки, солёными орешками в миске, маринованными грибами, тонкими ломтями копчёной колбасы, жареным луком кольцами и деревянную доску с разными сырами — кубиками гауды, тильзитера, несколькими кусочками камамбера. Ещё одну маленькую тарелку с нюрнбергскими сосисками и горчицей.
В пивной становилось громче: за соседним столом кто-то затеял игру в карты, стуча колодой по дереву, молодые парни в углу запели старую берлинскую песню, таксисты продолжали спорить о ценах на бензин. Приходили новые посетители — рабочие с поздней смены, снимающие кепки у двери. Зейдлиц и Хансен говорили тихо, переходя от темы к теме.
Хансен рассказал о последних шифровках из Кабула — там уже вербуют местных проводников для маршрутов через перевалы, под видом торговцев шерстью и коврами. Один из агентов доложил о встречах с племенными вождями в Пешаваре. Зейдлиц поделился тем, что слышал в отделе: несколько старых контактов в Индии активизировались, передают информацию о британских гарнизонах на северо-западной границе, о передвижениях войск и складах.
Они заказали шнапс — крепкий «Доппелькорн» с тмином, в маленьких рюмках. Выпили по одной медленно. Хозяин принёс ещё закусок без заказа: свежий хлеб с салом, нарезанную редиску, дополнительные солёные огурцы и миску с жареной картошкой.
Разговор вернулся к Канарису. Хансен сказал, что адмирал осторожен, как всегда, но приказы выполняет в полном объёме — отправил нескольких надёжных людей в регион под прикрытием инженеров или коммерсантов, строящих дороги. Один уже в Кабуле, другой на пути в Кветту.
Зейдлиц спросил о рисках провала. Хансен ответил, что британская разведка там работает давно и плотно, а Советы не отстают — их люди в посольстве и среди советников при дворе. Но рейхсканцлер хочет результатов и быстро: контакты с недовольными племенами, карты маршрутов, информация о британских планах обороны.
Они обсудили возможные последствия. Если британцы и Советы договорятся, то немецких агентов просто вытеснят или арестуют. Если нет — то можно закрепиться надолго. Но пока всё только начинается: первые встречи, первые подарки вождям, первые отчёты.
Хозяин принёс четвёртую порцию пива и большую тарелку с остатками айсбайна — то, что осталось от общей порции, с дополнительной капустой. Они доели медленно, разговаривая о мелочах — о погоде, о новых машинах в гараже Абвера, о том, как изменился Берлин за последние годы.
В зале посетители менялись постепенно — одни уходили домой к семьям, другие приходили на последнюю кружку перед сном. Кто-то громко прощался у двери, хлопая товарищей по плечу, кто-то заказывал шнапс на посошок. Песни затихали и вспыхивали снова.
Они просидели ещё час, может больше. Допили пиво, доели сыр и колбасу, оставив только пустые тарелки и кружки. Хозяин принёс счёт — четырнадцать марок пятьдесят пфеннигов за всё. Хансен достал бумажник, положил двадцать марок и сказал, что сдачи не нужно. Хозяин улыбнулся и убрал деньги.
На улице уже совсем стемнело. Фонари горели тусклым жёлтым светом, над каналом висела лёгкая дымка от печей в домах. Прохожие шли редко, в основном рабочие, возвращающиеся с поздних смен или из пивных. Рабочие выходили группами по двое-трое, некоторые пели, другие шли молча, засунув руки в карманы пальто.
Зейдлиц и Хансен пошли обратно, через мост над каналом, в сторону центра. Разговор затих — каждый думал о своём: о новых приказах, о далёких горах Афганистана, о том, как всё это скажется на Европе. Осень продолжалась, листья шуршали под ногами, а впереди ждала зима, и никто не знал точно, какой она будет.
Берлин, 19 октября 1937 года.
Утро пришло вместе с мелким дождём. Капли стучали по широким стёклам рейхсканцелярии тихо и монотонно. Небо оставалось низким, серым, без намёка на просвет. Ветер почти стих, и воздух казался тяжёлым.
Вильгельм Канарис поднялся на второй этаж ровно в восемь сорок три. На нём был тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук завязан аккуратным узлом. В руках он держал тонкую папку из мягкой кожи, внутри которой лежало всего несколько листов машинописного текста и одна карта, сложенная вчетверо.