Он читал медленно, строка за строкой.
«Хейл — Аксум, июнь 37. Координаты: 14.07 N, 38.45 E. Связь через Харэр, позывной Геолог».
«Форрестер — Джибути, июль. Покрытие: пресса. Последний контакт 12.09.37».
«Группа сентября — Лалибэла. Археологи Оксфорд. Трое. Имена: Уилсон, Браун, Маккензи. Все седые, возраст 48+».
Ничего нового. Ни одного намёка на загадочного итальянца.
Он перевернул страницу. Там начинался раздел «Подозрительные». Здесь он записывал всё, что приходило из других источников: перехваченные телеграммы, слухи, сообщения, которые доходили до него косвенно. Последняя запись была от 18 октября:
«К. Арборе. Подтвердить. Аддис. Итальянец?».
Под ней — его собственная приписка, сделанная сегодня утром:
«Проверить все списки. Без внешних запросов».
Он закрыл книжку, убрал в карман. Теперь нужно было принять решение. Он должен был ответить Центру, но что он мог сказать? Он так ничего и не нашёл.
Он решил записать всё на бумаге — так он делал всегда, когда над чем-то долго думал. Взял чистый лист, ручку и начал писать. Почерк был ровный, печатными буквами.
'1. Полная проверка активных списков Абиссинии (январь — октябрь 1937). Имя Кассио Арборе отсутствует. Описание не совпадает ни с одним известным агентом или кандидатом. 2. Проверка резервных и отозванных досье. Результат отрицательный. 3. Видимые циркуляры по параллельным операциям (Кол. отд., Форин-офис) не содержат упоминаний о подобном лице.
Возможные объяснения: — Прямое внедрение из Центра, минуя лондонскую резидентуру (наиболее вероятный вариант при высоком риске). — Активация «спящего» или одноразового контакта без внесения в постоянные реестры. — Ошибка идентификации со стороны SIM или дезинформация с их стороны. — Третья сторона (французская резидентура Джибути, бельгийские контакты, местный независимый элемент).
Рекомендации для себя: — Если субъект наш — просьба подтвердить для координации и избежания случайных пересечений. — Если нет — продолжить пассивный мониторинг через каирские и аденские источники. Готов к дальнейшим указаниям'.
Он перечитал текст трижды. Потом сложил лист вчетверо, поджёг уголок спичкой и держал над пепельницей, пока бумага не превратилась в лёгкий серый пепел. Затем размешал его кончиком ручки и высыпал в мусорную корзину под столом. Завтра утром уборщица вынесет всё вместе с окурками и обрывками черновиков.
Джеймс выключил лампу. Комната погрузилась в темноту. Только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах. Он надел пальто, шляпу, перчатки. Перед уходом ещё раз проверил шкаф — все ящики закрыты, ключи в кармане. Дверь кабинета он запер и проверил дважды.
Спускался по лестнице пешком. На первом этаже дежурный — пожилой мужчина по имени Берт — кивнул ему молча. Джеймс вышел на улицу. Дождь усилился. Капли стекали по полям шляпы, попадали за воротник. Он поднял голову, вдохнул холодный воздух. Лондон был мокрым, тихим, равнодушным.
Он пошёл пешком. По дороге не оглядывался. Никто не следил. Никто и не должен был следить. Но ощущение, что где-то в Аддис-Абебе, под другим небом, ходит человек, которого Центр называет своим, а он, Джеймс, не знает даже в лицо, — это ощущение не отпускало.
Дома он вошёл тихо. Элизабет спала, Томас посапывал в своей комнате. Джеймс разделся бесшумно, чтобы никого не разбудить, лёг в постель. Сон пришёл не сразу. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что завтра утром снова придёт в офис, снова возьмёт папки, снова будет работать над маршрутами, списками судов, телеграммами из Каира. И никто не узнает, что в глубине его головы живёт одно имя.
Но всё это будет завтра. А сегодня, 20 октября, день закончился. Один день. И одно имя, которое теперь навсегда осталось в его памяти.
22 октября 1937 года, Москва, Кремль.
Кабинет освещён только настольной лампой с зелёным абажуром и слабым отблеском от камина в углу. Огонь в нём уже почти догорел, оставив несколько красных угольков. Сергей сидел в кресле за столом; перед ним стояла тяжёлая стеклянная пепельница, полная серого пепла, и открытая коробка с трубочным табаком. Трубка лежала рядом, ещё тёплая от предыдущей порции.
Дверь открылась без стука. Павел Анатольевич Судоплатов вошёл в кабинет, остановился у стола и коротко кивнул.
— Товарищ Сталин, добрый день. Разрешите доложить?
— Добрый день, Павел Анатольевич. Присаживайтесь.
Судоплатов положил на край стола тонкую папку и сел в кресло напротив.