— Ну, хрен ли тогда... — вздохнул я. — Тогда понятно. Те-то дома строили еще по советским нормам, у тебя и стены капитальные кирпича в три, не меньше, и бетон на перекрытиях нормативный, по старинным ГОСТам сделанный.
— Не знаю, — задумался он, — стены не мерял, но довольно толстые, да.
— Ну, вот. А эти, — я небрежно махнул рукой в сторону дома, — раза в полтора, если не в два, тоньше будут. Остальное, небось, разворовали, пока строили. Их снаружи еще пенопластом обкладывали. Для утепления. Ага, утеплили, блин. Здесь у нас, оказывается, то весна, то зима, то осень. Сырость. Вон, посмотри, — я ткнул пальцем в сторону стены, — отодрали пенопласт, а под ним плесень похлеще марсианской. Да и пенопласт сам по себе на куски расползается. Сгнил весь, медь его.
Парень о чём-то задумался. Видимо, пытался представить себе марсианскую плесень. Безрезультатно. Секунды через три он всё-таки сказал:
— Понятно. А чего как рано-то? Все ещё спят. Ну, кроме меня, наверно...
— А ты куда идешь? — спросил я его.
— На работу, конечно.
— Вот и мы на работу, — пояснил я. — Раньше выйдешь — быстрее сядешь. Хотя мы вчера до темноты тут корячились. Разломай, поди, такую-то дуру. Одного мусора сколько вывезли. А сколько еще придется...
Сзади раздался характерный скрежет и громкие вопли мужиков из бригады. Я оглянулся: — точно, завели комбайн. Ну, значит, пора.
— Ага. Начали, — пробормотал я и повернулся к парнишке. — Ну, ладно, бывай. Приятно поработать. Да и мне тоже пора. Жалко, у тебя курева нет.
Я помахал ему рукой и направился к дому. Он же что-то буркнул в ответ и торопливо пробежал вдоль забора дальше.
— Ну, чего? — с надеждой в голосе спросил у меня Палыч. — Есть у него покурить?
— Нет, Палыч, — грустно ответил я ему. — Мы с тобой в Городе, видимо, единственные, кто мается этой дурью. Не курит он. И нам с тобой тоже пора бросать. А то вымрем скоро, как мамонты.
Мы с Палычем одновременно вздохнули и с укоризной посмотрели в спину парню, так бесцеремонно обманувшему наши последние надежды на благосклонность судьбы. Он улепётывал широкими шагами и уже почти добежал до конца квартала.
— И знаешь что? — продолжил я. — Он из того дома, где Кельт живёт.
Видя его недоумённый взгляд, я пояснил: — Ну, тот дом, куда мы с тобой вчера на проводы ходили. К Кельту.
— А почему ты зовёшь его Кельтом? — поинтересовался Палыч. — Это что, кличка такая?
— Ну, кличка — не кличка... — задумчиво произнёс я. — У него же ирландцы в предках по отцовской линии. То ли дед, то ли прадед, не помню я точно. А когда мы его так стали звать... Это ещё в первом классе было. Учительница у нас спросила, знаем ли мы, что такое национальность и какие у нас в Союзе народы живут. А мы маленькие ещё совсем, какие нам народы-нации... Все кричали, что русские. Только он сказал: — кельты мы. Вот так его с тех пор и зовут. Привязалось.
— Странно, — удивился Палыч, — я с его отцом лет двадцать знаком, никогда он мне про это не рассказывал.
— А что рассказывать-то? — сказал я. — Ну, кельт и кельт. Кому какая разница? Говорит он по-русски, думает по-русски, чего ещё нужно? Ему, может, и самому ни к чему. Это дед всё обещал свозить Кельта на родину предков. Так и не свозил. Не успел. А тот деда до сих пор помнит.
— Ладно, — сказал Палыч, бросив взгляд на браслет. — Кельтам — кельтово, а нам с тобой нужно сломать что-нибудь с утра... Для поднятия настроения. Если уж курить нечего.
— Да ну его в сад, — сказал я решительно, с непонятной для меня самого внезапностью. — Знаешь, Палыч, я — всё, с этого момента больше не курю. В конце концов, в самом деле пора с этим завязывать. Как говорят наши заклятые друзья китайцы, путь на Марс начинается со смятой пачки папирос.
— Когда это они такое говорили? — поднял бровь Палыч. — Что-то я такого не припомню.
— Я тоже не припомню, — сознался я. — Но это не важно. Есть у меня пара знакомых китайцев, я им напишу, и они обязательно эти слова скажут. Прямо в камеру. Я потом тебе ролик покажу. И пусть тебе будет стыдно за оказанное мне недоверие. Может, ты ещё не веришь, что я на Марс полечу?
— Верю, — Палыч отвёл взгляд, грустно улыбнулся и кивнул. — Вот в этом я как-то даже и не сомневаюсь. Это мне, старой развалине, думать об этом уже поздно, а ты — точно полетишь. Не сейчас, так через два года. Полетишь и привезёшь мне камешек с Олимпа.
Он резко отвернулся, как-то ссутулился и пошёл в сторону дома к мужикам из бригады.
Я привезу, Палыч. Обязательно привезу. Извини, что так вышло, но я в этом не виноват и ничего поделать с этим не могу. Видать, у каждого из нас свой Марс и своя дорога к нему. А я вот только теперь понял, что деваться мне больше некуда, потому, что моя дорога на Марс уже началась. Здесь и сейчас.
Шум дождя
Я проснулся от того, что услышал шум дождя. В полудрёме долго не мог сообразить, то ли он мне просто снится, то ли на самом деле доносится со стороны приоткрытого окна. С героическим усилием открыв глаза, бросил взгляд на браслет. Три четырнадцать. Рано. Недолго же я проспал... Заторможенно вылез из-под одеяла, сел на кровати. Помедитировал с минуту, мутно рассматривая открытое окно. Надо бы закрыть его, что ли. Чтоб не шумело так. Ещё спать да спать.
Я осторожно встал, нетвёрдыми шагами побрёл к окну, открыл раму до конца, облокотившись на подоконник, выглянул на улицу. Как говорится, не видно ни зги. Ну, почти. “Тьма упала на Город... — подумал я. — Или накрыла? — А, без разницы”. Всё небо было затянуто тёмной сумрачной пеленой, соседние деревья и дома скрадывались в какой-то серый комковатый фон, в котором кое-где смутно проблёскивали редкие квартальные фонари. Их бело-жёлтые мерцающие искры складывались в эдакие растянутые пунктирные линии какого-то чертежа, в правильной перспективе уходящие куда-то в бесконечность.
Дождь разошёлся вовсю, мерный плотный монотонный шелест доносился со всех сторон, заглушая любые другие звуки. Казалось, он заполнил и растворил в себе всю Вселенную. Листья на тополе, издавна стоящем под окном, колыхались под глухо щёлкающими ударами тяжёлых капель, собирали их в мелкие струйки и сбрасывали вниз. На земле эти струйки сливались в извилистые ручейки и утекали под высокую мокрую тёмно-серую ночную траву в сторону оврага. По откосу периодически с жестяным звоном стучали капли, занесённые лёгким ветром откуда-то сверху. Брызги яростными фонтанчиками разлетались в разные стороны и на излете доставали даже до моих голых рук на подоконнике.
Остро пахло свежей влагой. Я несколько раз вдохнул полной грудью и голова моя куда-то поплыла. Хорошо всё же, туда-сюда. Небо. Ветер. Дождь. Воздух. Вода...
Я живу в лучшем месте на Земле, здесь есть всё, что нужно, и нет ничего лишнего. Не бывает ни землетрясений, ни извержений вулканов, ни потопов, ни цунами с тайфунами, а последний смерч прошёл почти восемьдесят лет назад. Нет постоянной удушающей жары, как на юге, нет постоянных надоедливых морозов, как на севере, нет постоянной мерзкой сырости, как в тропиках... Здесь дождь и снег идут именно тогда, когда нужно, и три месяца летнего умеренного тепла — это именно столько, сколько нужно, чтобы не надоело, а три месяца несильных зимних морозов — это именно столько, сколько нужно, чтобы в полной мере насладиться снегом и начать скучать по лету. Здесь осень напрочь прочищает мозги убийственной красотой осеннего леса, а весна — вообще лучшее время года. Особенно май. Как сейчас. Я живу в лучшем месте на Земле. Жил. До сегодняшнего дня. А сегодня я улетаю на Марс.
Я прикрыл окно и побрёл назад, к кровати. Лёг, накрылся одеялом, согревая остывшие руки. Вообще одеяло — величайшее изобретение человечества. Ну, может, после обуви и одежды. Вот уже несколько десятков тысяч лет оно надёжно защищает хрупкий организм индивидуума от ужасов и угроз негостеприимной окружающей среды. С этой мыслью я уютно закутался с головой, высунув наружу только нос. Всё, нужно спать. Осталось меньше трёх часов, вставать рано. Утром придёт машина, нужно успеть собраться. Я, собственно, практически всё собрал ещё вчера, с утра останется только попить чаю с двумя-тремя припасёнными бутербродами, да вынести последний мусор. Оставлять его в доме на четыре года как-то нехорошо. Мало ли что из него за это время вырастет. Даже в герметичном кислотоустойчивом мусорном пакете. Да и родители, если зайдут, будет неприятно. Тем более, если Петька кого приведёт. А если и не приведёт... Его дело...