Сеня внимательно слушал отца, Он видел грузовые ракеты. Красно-белые, полосатые сигары, минимум дважды в день стартовали или приземлялись на космодром к югу от города. Но мысль о том, что она может упасть на город и раздавить всех в голове не укладывалась. Он захотел представить, но в голову лезли картинки из обучающих фильмов с кадрами древних войн и разрушений.
— Ну да ладно. Что его сидеть? Пойдем домой? Будем маму там ждать. Кушать хочешь?
— Пойдем. Есть не хочу.
И они не спеша, пошли к выходу. На пути Сеня зашел за своим звездолетом в игровую комнату. А потом они зашли сказать до свидания Жанне Эдуардовне, которая уже тоже собиралась домой. Они все вместе прошлись до площади, а потом распрощались и разошлись.
Весь вечер Сеня был подавлен и часто думал о Черных скалах, о маме. Вспоминались кадры из новостей, последний выпуск которых они с отцом смотрели недавно. Там на экране картинка постоянно прыгала, изображение было не четким. Какие то осколки, трубы, камни, куски чего-то. Вот в хаосе нагромождений знакомая деталь- колесо пескохода. Нет, это и есть пескоход, но почему-то перевернутый. То тут, то там люди в легких дневных костюмах. Бульдозеры и РТшки. Потом камера съехала, и телеведущий перешел к другим новостям. Отец стал просматривать новости о политике, и Сеня ушел в свою комнату.
В игры играть было неинтересно, а мультфильмы казались скучными. Мысли все время возвращались к увиденному, в новостях, к дневному смутному сну и неясной тревоге за мать. Он лежал на своем мягком ложе и обдумывал случившееся, рисуя в воображении свою маму. Вот она в медблоке прикрепленном к огромному марсолету летит над пустыней. А вот в операционной, в маске. Постепенно его глаза закрылись, а мысли перешли в сон. Сон немного беспокойный, но крепкий. Немного позже Сенин отец аккуратно раздел его и, укрыв одеялом, выключил свет в комнате. Но Сеня не почувствовал этого во сне. Не проснулся он и когда пришла мама. Поздним вечером. Не слышал как она обессилевшая, поддерживаемая отцом зашла в квартиру. И не почувствовал ее слез на своей щечке и ее острожных поцелуев. Не видел ее темных полных боли глаз. Не слышал как после, она шепотом, тихо плача, рассказывала хмурому отцу что там, в Черных скалах, пережила. Как работали реанимационные и хирургические бригады в медблоках. Как спасатели, взрослые крепкие мужчины, не сдерживая слез, приносили в медблок детские тела. Им уже давно, нечем нельзя было помочь. Но они все равно надевали на них кислородные маски. А она не проронила ни слезинки, потому что было нельзя. И если бы сдалась – то не смогла бы работать, не смогла бы помочь тем, кому еще можно было помочь. Они еще долго стояли, обнявшись над маленьким Сеней. Шестилетним марсианином Арсением Черненко. И вместе думали о сыне. Которому уже давно снились яркие сны о зеленом Марсе.
Санин Дмитрий
459: Полчаса Города-Леса
Эта удивительная история произошла три года назад, в сентябре 2061. «Удивительная» – потому что никогда я больше не испытывал такого удивления.
Был обычный рабочий день. Часы показывали 13:45, пора было идти обедать. Я освободился первым, погасил тач-зону и подошёл к окну, в ожидании, пока остальные тоже выйдут из конвейера. Настроение было приподнятым: я очень качественно потрудился за утро, размотал целых три Q-противоречия (притом довольно элегантно размотал) и дал несколько хороших пасов ребятам. Отчего ощущал зверский аппетит и несравнимое ни с чем чувство не зря прожитого дня.
За окном светило неяркое осеннее солнце. Только солнце – Зеркало не работало, лишь чуть виднелось в небе, огромным белёсым четырёхугольником. А небо было синее-синее, с короткими росчерками реактивных следов, и лес внизу был как на ладони. Он тянулся до самого Финского залива – местами зелёный и рыхлый, местами ослепительно-жёлтый под солнцем, как флуокартина. Когда я был мальчишкой, лес только-только начал наступление на город, робко захватывая окраины. А теперь среди безбрежного леса виднелись лишь несколько каменных островков исторического центра. Остальное лес поглотил – оставил только крыши зданий, линии СКОРТ, да торчали из леса там и сям одинокие башни заводов. И тянулись по небу ровные вереницы вертолётов, на разных эшелонах.
Ребята задерживались: что-то ещё гоняли по цепочке. Паша подпер лоб левой рукой и небрежно крутил правой в тач-зоне. Калью погрузил в свою тач-зону обе руки и сосредоточенно моргал белёсыми ресницами, глядя в С-монитор. А практикантки Оля и Таня сидели ко мне идеально ровными спинками – то есть личиками к Калью – и, готов поручиться, постреливали в него глазками. Нравится им у нас; и дело тут не в радостях совместного творчества, а в нашем обстоятельном викинге. Шерше, так сказать, ль'ом.
Я немного размялся. Несколько раз присел с выпрыгом, потом слегка погонял тень, загнал её в угол и повышиб из неё все перья. В качестве тени я представил себе бессовестного Калью. Дело, разумеется, не в практикантках Оле и Тане – не в моём они стиле абсолютно – но в конце-то концов! Это из-за него я страдаю от голода. Он не торопится по причине неторопливости; девочки ни за что не выйдут раньше него; а Паша не торопится вместе со всеми.
Ожидая ребят, я подумал, что хорошо бы сегодня съесть ухи. Знакомые мои в большинстве при слове «уха» скучнеют и бормочут про «невкусную варёную рыбу». Не любят они супов. Не понимают, несчастные, что правильно приготовленный суп стоит хорошего шашлыка. А уж уха… Сытная, с наваристой юшкой, дух от которой поднимается к небесам из ложки… Золотая, жирная, с зелёным лучком сверху. Чтоб двумя тарелками – до состояния полного философского удовлетворения. И к ней хлебца белого, разогретого с чесночным маслом… У меня заныли жевательные мускулы. Пришлось ещё немного поколотить тень бессовестного Калью. Интересно, почему в столовой не готовят нормальную уху? Дома – пожалуйста, на рыбалке – пожалуйста, в «Золотой Рыбке» – пожалуйста, а в столовой – никак, только рыбный суп. Даже если этот рыбный суп и называется звучно «Уха ростовская» или даже «Уха по-царски с садковой стерлядью». Опять же: почему дома цыплёнок табака – приличное блюдо, достойное гостей, а в столовой это же, в сущности, блюдо под названием «кура жареная» – достойно только того, чтобы съесть и забыть? Машинная готовка? Но в «Золотой Рыбке» тоже машинная готовка. Специфика больших объёмов?
Я посмотрел вниз. С Феодального показался автобус, совсем крошечный с нашей высоты: он осторожно завернул на Капиталистов и скрылся среди деревьев.
Раздался звонкий щелчок: Калью погасил тач-зону. Ну наконец-то! Я был готов его съесть. Щёлкнули тач-зоны девочек. Последним вышел Паша.
— Не бей нас, Слава, — сказал он. — Не могли отложить. Зевсу-Громовержцу срочно потребовалось.
Ну, это святое. Громовержцев подводить нельзя. Кто Громовержца обманет – тот Гитлером станет. Мы вывалились из цеха.
— Может, до «Золотой Рыбки» дойдём? — предложил я. — Погода отличная… Брат Митька помирает, ухи просит. Калью подтвердил:
— Да, погода отличная. Можно дойти до «Золотой Рыбки».
Девочки переглянулись и романтически заблестели глазами. А Паше было всё равно.
Но увы, в «Золотую Рыбку» мне идти не пришлось. Позвонил Олег, по категории «экстра». Он был бледен до прозрачности. Волосы его почему-то мокро слиплись.
— Старик, привет! — Олег вымученно улыбнулся. — Помоги, пожалуйста.
— Что случилось?
— Нижнюю конечность ухитрился сломать.