Зевс-Громовержец приподнял ручищу. Как фокусник, засучил рукав. На его предплечье, там, где буйные заросли шли на убыль, открылась голотату: колючая проволока впилась в руку и переливалась надпись «Ганс2016». Голотату! У Зевса-Громовержца! Мысленно я сполз по стене.
— «Ганс2016» – это мой воровской ник, — величественно пояснил он. — Был я в молодости вором, сидел в тюрьме – так что кое-что о правде жизни знаю. Такие дела, молодёжь.
Был вором? Сидел?! Зевс-Громовержец?! Я пару раз ударился головой о мысленную стену – ту самую, по которой только что мысленно сползал.
А Смирнова развернулась и удалилась. Молча, задрав носик, походкой манекенщицы. Её причёска пёрышками ярко светилась в полумраке коридора. Все смотрели ей вслед. Я пригладил затылок.
— Актриса… — проворчала завуч. — Давно по ней педсовет плачет. Но ведь, что характерно – все поверили. Актриса?! Вор?! Где я?!
— А Вы и вправду воровали вещи? — испуганно спросила Зевса-Громовержца миниатюрная девчушка. У девчушки были пытливые зелёные глаза, острый лисий носик, а копна волос отливала зелёным, как её комбинезончик. Зевс-Громовержец величественно расправил рукав.
— Мы тягали жабу. Жабой на воровской лангве называлась интеллектуальная собственность. Знаете, что это такое? Это когда кто-то объявлял информацию принадлежащей себе – и ему должны были платить деньги за её использование. Например, если в вещь-модели или алгоритме использовалась теорема Пифагора – надо было выполнять отчисления в пифагоровский фонд. Всё – математические теоремы, научные гипотезы, вещь-модели, мемы, анекдоты, изобретения, сюжеты, книги, фильмы – всё имело своего владельца. Которому надо было платить за их использование. Глупое было время. А мы жабу тягали – и освобождали.
— Ну да, «гадкие утята»… Я просто подумала, Вы были настоящим вором…
— Не настолько я древний… — проворчал Зевс-Громовержец. — Но те девять лет, которые мне впаяли, были вполне себе настоящими. Мой арест даже в новостях показывали. И потом: мы сами искренне считали себя настоящими. Он развернулся – неторопливо, как трансатлантический паром.
— Пойдёмте, молодёжь, попробуем работу на конвейере. Это и вправду дьявольски интересно.
Все двинулись следом. А я поплёлся позади. Чтобы выражение моего лица не всполошило кого-нибудь случайно.
Ц.Жигмытов, Ч.Цыбиков
457: О пожаре в ДК «Рассвет»
«Я, Пасечных Валерий Оскарович, член областного Союза художников, проживающий по адресу ул. И.Сидорова, 99–86, по существу заданных мне вопросов имею пояснить следующее.
Вчера, 14 февраля с.г., я получил предложение от моего дальнего знакомого Романа Крученова, кандидата в члены Союза художников, изготовить объёмный концепт и декорации для авангардистского спектакля. Поскольку именно в тот момент моя часть работы над рекламной голографией Союзгеокосмоса была завершена, о чём прилагаю копию промежуточного акта о приёмке, я согласился на это предложение. После этого со мной сразу связалась администратор театра, назвавшаяся Евгенией Сергеевной, и пригласила на встречу.
Встреча была в предпринимательском кафе «Дон», где я знаю директора. Евгения Сергеевна рассказала мне в общих чертах, что это за спектакль, но в тот момент я не имел возможности запомнить всё в деталях, о чём прилагаю справку моего медбота, и дала мне адрес, чтобы, проспавшись, я смог приехать на репетицию, что я и сделал (прилагаю запись маршрута такси, конечная точка – Дом культуры «Рассвет» машиностроительного завода).
Подозрения об антихудожественной природе данного спектакля возникли у меня сразу, как только я узнал название коллектива: «Ватиф», что расшифровывается как «Возрождение альтернативных течений истории и философии». Не вдаваясь в детали, поясню, что такие короткие аббревиатуры хотя и хорошо отрисовываются средствами пространственной и рекламной декорации, но несут мало смысловой нагрузки, и как следствие вызывают естественное отторжение у зрителя как попытка манипуляции интересом, а если вставлять туда расшифровку, то очень трудно найти удовлетворяющую композицию. Кроме того, я с большим удивлением обнаружил, что декорации для спектакля уже готовы. Выяснилось, что их изготовил Рома Кручёнов; на вопрос, что им надо в таком случае от меня, режиссер спектакля пояснил, что декорациям не хватает некоего «заряда». В чём смысл и цель этого заряда, он объяснить не сумел. Поскольку других предложений о работе у меня не было, я сел смотреть репетицию. Отмечу среди прочего, что мне не дали текста сценария.
Спектакль называется «Иное вчера», и, по утверждениям его создателей, является прогрессивной постановкой в жанре «альтернативная история». Даже в отрыве от абсурдности самого словосочетания, суть его тоже представляется весьма сомнительной: произведение состоит из ряда не связанных между собой сюжетно притч, рассказывающих (я цитирую) о том, что случилось бы с СССР в случае безвременной смерти одного из генеральных секретарей ЦК КПСС прошлого века (кажется, Андропова) и прихода к власти других лиц (запомнил фамилию Горбачёв), в период первого кризиса социализма.
Запомнилась массовка, скандирующая «Долой» в самой истерической манере. Запомнилась отвязная пропаганда чуждых нам ценностей, в частности, романтизация финансового фронтира начала века, ностальгию по т. н. свободе личности, и призывы к победе либеральных ценностей. В связи с этим хотелось бы отметить особо, что, будучи членом СХ, я сам до известной степени исхожу из примата личного творческого начала, но я никогда не позволял себе такой оголтелой пропаганды индивидуализма. С удивлением и сожалением я узнал, что ядро театра «Ватиф» составляют ведущие сотрудники отдела теоретических исследований машзавода, в основном математики и физики. Этим отчасти объясняется низкий художественный уровень произведения.
Досмотрел репетицию до конца я с трудом, и взял время подумать. Признаю, что думал я очень долго и практически не спал, в связи с чем показания моего медбота прошу считать клеветническими и формальными. Суть моих размышлений сводилась к следующим: Кто они такие? Чего они хотят? Почему выбрали именно меня?
Легче всего было ответить на последний вопрос. Роман Кручёнов не является моим другом и даже приятелем. Мы коллеги и сокурсники, но находимся в ровно-безразличных отношениях. С некоторых пор Роман взял за привычку сплавлять мне тех заказчиков, которые недовольны его исполнением, пользуясь моим к нему хорошим отношением и отчасти чувством вины за то, что я уже член СХ, а он только кандидат – и перспектив у него, между нами говоря, немного; уровень его работ вполне объективно отражён в соответствующей прессе. Таким образом, будучи не в состоянии обеспечить театру «заряд» своими декорациями, он с легким сердцем отдал их мне.
Второй вопрос, «Чего они хотят?», занял у меня половину ночи. Я не буду излагать всю цепочку моих рассуждений, сообщу лишь тезисно основные положения. Само понятие «альтернативной истории», будучи принимаемо всерьёз и творчески, подразумевает отменяемость истории в первую очередь в плане её последствий, имеющих место в дне сегодняшнем. Очевидно, что этот ущербный (как минимум в части логики), инфантильный и незрелый подход даёт глобальный повод для замедления роста над собой, а в перспективе так вообще грозит полной деградацией и впадением в младенческий эгоизм. В народе по этому случаю давно ходит грубая, но точная поговорка про бабушку и условия, при которых она была бы дедушкой.
Пока исторические изыскания подобного рода не покидают кабинетов исследователей, они являются лишь частью науки истории, её инструментом, подобно скальпелю хирурга или лазеру рекламного дизайнера; инструмент этот неприменим вне искусственно созданных допущений. Но как только простое умозрительное предположение выходит на сцену, в сферу образов, эмоций и прочих тонких материй, его нелогичность и невозможность уже не играет такой роли; ведь если человек принял саму возможность (а значит, и необходимость!) замены общей истории на химеру, порождённую далеко не всегда самыми светлыми и продуманными своими желаниями – значит, он уже это делает! Он уже пытается отменить наше сегодня.
К этому ключевому выводу я пришёл примерно в час ночи. В это же время соседи вызвали милицию, потому что я якобы кричал и бил в стены тяжёлыми предметами. В своё оправдание замечу, что я не кричал, а энергически вербализировал свои тезисы, и не тяжёлыми предметами, а собственным кулаком, который у меня в данный момент разбит и болит. После разговора с милицией я пообещал вести себя тихо и, поскольку они ко мне больше не приезжали, считаю своё обещание выполненным.