Да знаем, в общем-то.
Мы знаем, что однообразие налипло на ваши мысли, что оно пропиталось вашим раздражением, как нестираная одежда – потом и грязью. Что вокруг вас ничего не происходит и каждый час вы выдыхаете в корабельный воздух тоску по дому, по простой, дешёвой возможности прогуляться по парку – такому парку, в котором можно свернуть с асфальтовой дорожки в кусты боярышника. И тоска копится в воздухе, и тоска прокисает в нём. Мы знаем, что у вас в библиотеке на стене висят два портрета: Пушкина и Высоцкого. Как шутит при каждом удобном случае библиотекарь: «Наше всё и Наше всё остальное». И это всё вам уже набило оскомину. Вам скучно. И так скучно, что скука эта набухает в лимфоузлах, заставляет чесаться кулаки, сжимает челюсти, зудит в штанах. Давит изнутри на обшивку корабля – давлением человеческой неудовлетворённости. И рано или поздно она эту обшивку прорывает. Мы знаем, что вы смотрите порнуху, что вы устраиваете лотереи, вы гоните самогон в оранжереях и что-то курите, если смогли что-то вырастить.
Не заходя в библиотеку могу сказать, что на стенд «ЦИТАТА НЕДЕЛИ» кто-то вывел что-нибудь вроде:
Мы тоже дети страшных лет России,
Безвременье вливало водку в нас.
Библиотекарь убирает цитату, но постоянно кто-то вешает её обратно.
Управлять можно тем, что можно измерить. К сожалению, давление скуки на квадратный метр – величина ещё не изученная. Но мы видим, когда она переходит критический порог. Это когда приборы взрыв засекли, а причину его – нет. Тогда мы поднимаемся и приезжаем – с самым высоким начальством. Поверьте, не просто так целый генерал лично отправляется в Запрыжковье, куда живому человеку лететь неимоверно дорого.
Потому что от этой тоски уже начали гибнуть люди. Обычно бывает так: берётся дорогущий механизм, важный для обороны и геологии одновременно и расходуется по жуть насколько нецелевому назначению (статья 137 часть 2). Допустим, гонки по планете на экскаваторах. Конечно, экскаватор можно поломать, что грозит атасом, взбучкой, а то и неиллюзорной уголовщиной. Вроде этой самой гибели целого корабля, который угробил один попорченный из-за преступной внештатщины клапан робохода. Но зато гонки! С тотализатором! Или дуэль на погрузчиках. Или, например, кто-нибудь грунторойкой выкапывает три огромных, видных из космоса буквы.
Мне эти истории давно не смешны.
Самая несмешная была полтора года назад. Тогда наши учёные внезапно поняли, где находится третья зона Запрыжковья – территориально. В квадрате таком-то. Астрономам интересно, а мне нет. Но находилась она не только далеко, но и несколько в прошлом. Двадцать лет назад. Пользы, впрочем, из этого факта никакой извлечь не получилось. Ну идёт надпространственный тоннель в прошлое – а смысл? Переместиться туда и слетать в прошлое Земли всё равно не выйдет. Зато вред случился: один очумевший от скуки и синтетических наркотиков фельдшер выполз на робоходе в открытый космос и стал стрелять в направлении Земли. Вроде как хотел передать привет самому себе, сидящему на школьной скамье. Или расстрелять гнобящих его одноклассников – я уж не помню. Он, конечно, понимал, что «привет» не дойдёт, даже за много миллионов лет, но что-то им двигало. Мы знаем, что. Тоска.
Я – землянин, москвич – этой тоски не знаю. А они все – пьющие эту вторводу и дышащие этим вторвоздухом, жующие вторпищу – знают. Поэтому мы враги, и на нашей стороне перевес. А у них – «один за всех». И все за одного мёртвого Лихачёва. Скажем так, если этого Лихачёва убил пузырёк воздуха, то это был воздух свободы.
И вот сидящие за столом ростоковцы доходят до этой мысли. И перестают думать.
В их головах остаётся только страх.
Постников это понимает. Постников откашливается. И говорит.
— Прежде, чем мы перейдём к изучению деталей, я бы хотел выразить соболезнование вам всем. В связи с гибелью вашего товарища.
«Вот так, значит? Сразу к делу?» – думают они.
— Надо упомянуть, — продолжает Постников, — что человек погиб на работе. Впрочем…
Хрустнула чья-то костяшка. Наверное, кто-то из ростоковцев непроизвольно сжал руку в кулак.
— Впрочем, следует сказать не «на работе», а «выполняя долг». Он погиб в космосе. В Советском Запрыжковье. В нашем космосе. Среди других наших геологов. Погиб, в дали от своего дома. Дома, который он в последний раз видел много лет назад. Где остались его родители, его братья. Он не успел нарожать детей, но другие дети – дети его друзей – вырастут в сытой стране. В счастливой стране. Практически в единственной сытой и счастливой стране в наше время.
Они молчали. Сейчас у них было две проблемы. Первая – совершенно не было понятно куда это Постников, чёрт дери, клонит, и чем это грозит. Вторая – Постников говорил чистейшую правду.
— … В наше время, — зачем-то повторил генерал, — В наше время мы – военное руководство, мы считаем, что в наше время надо… Ах, чёрт…
Они вздрогнули.
— Давайте по-простому. Я считаю, что пилот Саша Лихачёв достоин посмертной награды. И, конечно, награды достойны вы – все те, кто организовал работы по его поиску, по спасению его тела, по спасению корабля. Спасибо вам… За вашу службу спасибо. И…. сейчас мои коллеги, — он указал взглядом на трёх типов в штатском, включая меня, — помогут вам найти причины поломки, причины взрыва и… мы все вместе сделаем так, чтобы таких нелепых смертей больше не было.
Постников занёс кулак и опустил его на стол, не донеся буквально полсантиметра – словно сдержался, чтобы не зашибить в лепёшку эту самую обидную нелепость.
Они сидели чуть перекошенные, как будто Постников учудил фокус: щёлкнул пальцами, и пиджаки на всех ростоковцах оказались надеты навыворот; и вверх – вместо погон – торчали чашечки подплечников.
Вот и всё, что мы сделали. Вот и всё, что надо было сделать. Вы думаете, был смысл увольнять, сажать, переписывать инструкции и дёргать проверками?
Не-а.
Мы ещё походили по кораблю, порылись в документации, понапроверяли датчики – всё для отвода глаз.
В этой стране невозможно играть шахматными фигурами. Потому что мы единственная страна, в которой будущее мчатся на всех парах, а не робко шагают. В этой стране шахматные фигуры швыряют в печь локомотива. И они горят. И это к счастью: лучше гореть, чем… Ну вы поняли. И фигуры должны это понимать. Потому что не деревянные же они.
Я сделал ещё одну вещь. Зашёл в библиотеку, глянул на портреты на стенах. Подошёл к ближайшей консоли, поводил пальцем, вызвав на экран текст длиннючей книги. Которую в школе все проходили, но никто не читал. Оставил на экране одну памятную мне страницу. Авось кто-то увидит:
Далеко не самые слова, не самый приказ передавались в последней цепи этой связи. Даже ничего не было похожего в тех рассказах, которые передавали друг другу на разных концах армии, на то, что сказал Кутузов; но смысл его слов сообщился повсюду, потому что то, что сказал Кутузов, вытекало не из хитрых соображений, а из чувства, которое лежало в душе главнокомандующего, так же как и в душе каждого русского человека. И узнав то, что назавтра мы атакуем неприятеля, из высших сфер армии услыхав подтверждение того, чему они хотели верить, измученные, колеблющиеся люди утешались и ободрялись.