Про себя он ничего такого не помнил, поскольку учился по немного иной системе. Точнее даже не столько учился, сколько наверстывал – самостоятельно и бессистемно.
— Какого цвета у тебя волосы? Рыжие, да?
— Ну ты еще спроси, какой я национальности.
— Или какого ты пола. Ты правда способен на такую фигню обижаться?
Ка посмотрел сердито и встретил взгляд, исполненный безмятежной симпатии. Он действительно обиделся. Но меньше всего ему сейчас хотелось выглядеть претенциозным болваном.
— Угу, как ты понял? Антарес пожал плечами.
На шестой день журналист нашел себе еще одного благодарного собеседника – Сен-Симону, которая теперь то и дело присоединялась к компании. Его словоохотливость росла пропорционально числу слушателей.
— …В 1991 году американцы провели опыт, который назвали «Биосфера 2», вы знаете? Там были растения, люди, животные.
— Нет, — сказал Ка, — мы до этого времени еще не доучились, это вот он знает. Антарес?
— Что там знать. Хотели построить замкнутую экосистему, случилась вспышка микробов и кислород стал падать, шесть в год.
— О, я говорил не про это. Тот опыт дал интересные результаты с точки зрения психологии, вы еще столкнетесь с этим на Марсе. Несколько людей, которых туда поселили, очень много общались между собой, как вы. Скоро они разбились на две группы и стали враждовать. Эксперимент прекратился и они вернулись к обычной жизни, но вражда между ними осталась. Они десятки лет ненавидели друг друга, пока не умерли.
Неожиданно для себя Антарес испытал зверское желание выкинуть кретина за дверь. Ка повернулся к нему доверчиво, удивленно, неверяще.
— Они там натуральным хозяйством жили, — сказал Антарес. — Да и снаружи… немногим лучше.
Впрочем, даже в этот момент он не выглядел раздраженным. Немного безбашенным, немного насмешливым, как будто происходящее его забавляло.
— Ваш друг похож на эльфа, — сказал Джанелла Ка.
— У вас плохая работа, но вы очень трудолюбивы, — фыркнул Антарес. Джанелла польщенно улыбнулся:
— Спасибо.
Когда через четыре дня корабль стал маневрировать на орбите Марса, Антарес решил не выпендриваться и провел это время, пристегнувшись к койке. После трех часов толчков, переворотов, подпрыгиваний, корабль наконец причалил к полукилометровой штанге пассажирского шлюза орбитальной базы на Деймосе.
Тяготение вернулось – ровно настолько чтобы возникло ощущение (весьма, впрочем, приблизительное) верха и низа. Реальность, однако, не собиралась соответствовать этим ощущениям. Тело вовсе не хотело упираться в пол, а, как в невесомости, летало от стенки к стенке.
Антарес потратил битых полчаса на сбор вещей и, стукаясь плечами и сумкой об стены, полетел по коридорам к шлюзу. Большая часть народа, по видимому, уже переправилась на базу. Шлюз был открыт настеж, за ним просматривалась внутренность полупустой вагонетки, в которую роботы-погрузчики, гораздо более ловкие в невесомости, чем Антарес, мостили какие-то белые ящики. На ящиках сидел Ка и тычками отгонял роботов.
— Я уже думал, куда ты делся.
— Мог зайти, — ответил Антарес и сел рядом, цепляясь за боковины ящика.
— Не хотел мешать.
— Ну-ну. Вагонетка тронулась. Они снова были в пути.
Смотритель Маяка жил на орбитальной станции со времени ее создания и числился ответственным едва ли не за все, что здесь происходило. Его приветственная речь была краткой:
— Я хотел бы сказать вам что-нибудь более доброе и осмысленное, чем «Здесь вам не Земля!», но… — он развел руками, едва не упустив норовящие зависнуть в воздухе подарки. — Здесь вам не Земля.
После этого странного заявления он угодил в объятья Пафри, который принялся мять его, попутно убеждая забить на все и улететь обратно на этой самой Медузе к человечеству и силе тяжести.
— Ты не представляешь, сколько народу мечтает тебя увидеть! А как там все изменилось! Круглый год все цветет! А какие там люди!..
— Не стоит. Я здесь привык. Даже в детстве у меня не было такой мягкой постели.
По словам Смотрителя, теперь все его честолюбивые жизненные устремления ограничивались парой текстов, которые он хотел бы закончить. Лучшего места, чем Деймос, для этого просто не существует.
В Средневековье его сочинения причислили бы к философским трактатам, в ХХ веке назвали бы художественной литературой, теперь они шли как научпоп. Он начал писать уже на Деймосе, и никогда не видел своих читателей, кроме тех, которые до него долетали. Ка, будучи горячим фанатом, тут же набился к нему в компанию, бессердечно бросив Антареса и Джанеллу на растерзание друг другу.
Когда Ка, лучась восторгом, вернулся из центра управления, Антарес разговаривал со стариком. Точнее, разговаривал старик. От его тона у Ка, что называется, шерсть на загривке встала дыбом.
— …можете сколько угодно развлекать себя анекдотами, что прогресс, зарождение жизни, наука – идолы требующие жертв. Но ты же геофизик, и значит, не можешь не понимать, что вы делаете. И что вы уже наделали.
— О чем он говорит? — вполголоса спросил Джанелла.
— Думаю, про жизнь на Марсе. Если она была, то следы надо было искать в низинах, а сейчас их уже затопили.
— Почему их затопили?
— Растения, — шепотом пояснил Ка. — Кислород.
Растапливая зеркалами ледяные шапки полюсов, земляне рассеяли над поверхностью Марса семена гибридов, сконструированных на основе генов растений каменноугольного периода и полярного кустарника смолевка. Когда-то красная планета стала зеленой от измененных хвощей, папоротников, планктона. Возможность тут работать имели только те, чьей специализацией была безопасность. Для остальных на долгих 32 года доступ сюда был закрыт. За это время безопасники возвели в равнине Исиды двухкилометровый купол, в котором удалось создать чисто кислородную атмосферу с давлением всего в три раза меньше земного, здесь же построили самые необходимые производства. Они касались топлива и ремонта оборудования: остальное пока было проще «скидывать» с Земли.
Все это время на планету рвались исследователи всех мастей. Формально запретить им ничего не могли, реально им не давали место на кораблях. За все время они не выиграли ни одного референдума, не провели ни один проект по террификации. Их программы усыхали до размера поправок.
Эта сетевая склока получила название Великого противостояния. Безопасники, которых общественность насильно припахала к «неподобающим работам в неподобающих условиях», словив за это нежданный негатив, слегка озверели. Они взяли в качестве лозунга наполеоновское: «Ослов и ученых – в середину!» Оскорбительный юмор фразы был в том, что за время, прошедшее с египетского похода, животные абсолютно реабилитировались в глазах людей, в то время как слово «ученый» устарело и приобрело ироничный оттенок, как «фарисей» или «звездочет». Но дело, конечно, было не в юморе. При любом пересчете проект БарАнТро оказывался самым быстрым и бескровным, пусть и одним из самых дорогих. Что тоже пошло ему в плюс – ориентироваться на расчетные деньги считалось буржуазным пережитком.
Наконец условия под куполом стали «человеческими», а чтобы не задохнуться за пределами колпака, было достаточно надеть специальный противогаз, и безопасники упаковали вещички. Это, конечно, просто такое выражение, — вряд ли у них были личные вещи. Прежде чем окончательно раствориться в гражданском населении подобно последним римским легионерам, они оставили по себе на память несколько топонимов на самом дальнем рубеже.
Антарес с непроницаемым выражением слушал старика, тоскливо глядя в окно. Отсюда был виден пассажирский шлюз. Медуза сидела на его макушке, как гусь на шесте. Было тихо и пусто.
От мысли, что всего две недели назад в этом первобытном раю основным документом была не Конституция, а Устав, охватывало чувство нереальности.