А сколько неприличных фантазий у населения было связано с ее образом? Вряд ли когда-нибудь в мире существовала женщина, имеющая такое политическое влияние, как товарищ Соколова А мне удалось с ней познакомиться.
— Вы уж, товарищ Волков, пожелайте что-нибудь стране перед отлетом, ну там, напутствие какое-нибудь, — она тыкала мне в лицо микрофоном и ждала ответа.
А я смотрел на это тщедушное белобрысое сознание и никак не мог взять в толк, как ЭТО смогло стать секс-символом голографовидения страны. Наконец, собрав в себе все силы, я оторвал свой взгляд от ее остреньких черных глазенок и свел его в одну точку на микрофоне.
— Ну… (Может, она чем-то неизлечимо больна? А может, это служба отечеству выпила из нее все соки?) Ребята!
— Смотрите туда, — она указала на одну из камер. Я уставился прямо в самый центр объектива.
И чего же ЦУП не позаботился о напутствии? Речь писали всем Центром, а вот напутствие… Упустили, да…
— Ребята! Девочки и мальчики! — я покосился на Соколову, она ободряюще кивнула в ответ, — Слушайтесь взрослых! Уступайте старшим место в электробусах! И тогда, ваша страна будет вами гордиться! Журналистка расхохоталась. А смеется, да, ничего так. Как и представлялось.
— Товарищ Волков, ну что вы несете? Сереж, выключи камеру. Итак, через пару минут мы снова включимся, и вы скажете: «Страна!» Она замолчала и задумалась.
Это ж надо же, до какой степени ее внешний облик изменили для голограммы! А вот руки у Светланы Васильевны – что надо…
— Страна! Еще несколько недель, и я покину тебя навсегда! Но сердцем я всегда буду с тобой, мой народ. И там, где сейчас нет ни запахов, ни разноцветья, там, где и время течет по-другому, мы построим для тебя новый дом. Дом, в котором твои дети найдут свое счастье! Я всегда буду хранить в своей памяти твой образ. Не забывай и ты обо мне!
— И я должен буду это сказать?
— Ага, а потом еще товарищ Соколова немного прослезится в кадре, и страна ну точно вас никогда не забудет. Запомнили? Скажете?
— А не могла бы товарищ Соколова немного прослезиться прямо сейчас?
Журналистка схватилась за сумку, вынула из нее пачку китайских сигарет, раздраженно прикурила и уже сквозь облако дыма произнесла:
— Вот же работка… Товарищ Соколова, уважаемый, меньше чем на миллионную аудиторию не работает.
Утро.
В голове звон, бой барабанов, во рту – вата, кое-как разлепляю веки. Ну надо же, я дома.
А, нет, барабаны бьют не в висках, их грохот доносится с улицы через открытое окно. Пионеры… В ногах чувствую невнятное движение. Я не один, что ли?
Поворачиваю голову, взгляд упирается в розовую пятку, бесцеремонно занявшую самый центр соседней подушки. Хлопая глазами гляжу на эту пятку и пытаюсь восстановить ход событий вчерашнего вечера. … — А я думала, космонавты не пьют.
— Что мы, не люди, что ли?.. Ну привет…
Еще несколько минут размышляю на тему превратностей судьбы, потом кое-как поднимаюсь с постели и топаю в ванную. Кроме гидрокабины, там есть еще и аптечка со старым добрым аспирином. Когда возвращаюсь, журналистка уже сидит в постели, едва прикрывшись простыней, и непредусмотрительно трясет взъерошенной головой. Подхожу, протягиваю ей стакан с лекарством:
— Вы, товарищ Соколова, пьете как лошадь.
— Да и вы, товарищ Волков, космонавт, герой Советского Союза…, - Соколова тихо стонет, одной рукой хватается за голову, другой – тянется к живой воде, — Спасибо. Пока сопит в стакан, достаю для нее свежее полотенце.
— Вот, что означает – герой Советского Союза… — бормочет она себе под нос, бесцеремонно разглядывая содержимое моего шкафа, — в моем районе коммунальщики вообще не хотят работать. Уже сколько писала на них, а все равно, то белье из прачечной чужое приволокут, то в шкаф комом бросят, разбирайся потом… Черт ногу сломит…
— Поминаете черта, товарищ заслуженный работник компартии?
— Да, позорю ее моральный облик, — она поднимается с кровати, простынь соскальзывает на пол, открывая взору гибкое тело. Откровенно разглядываю ее:
— Не боишься?
— Нет. Кто тебе поверит? Я воспользуюсь твоей ванной, ты не против? Согласно улыбаюсь и протягиваю ей полотенце.
Громко тикают старинные часы – единственное нетиповое, что я могу позволить себе держать дома. Все остальное имущество из бабушкиного наследства было передано в Музей Старины при Кремле. И пусть оно валяется там на одном из многочисленных стеллажей кладовой, зато не позорит меня перед согражданами. Скромность превыше всего. Но я – герой Советского Союза. Поэтому у меня квартира в районе класса «А», машина класса «А», привезенная из самой Китайской АССР, и столовые приборы того же уровня.
— Я – пионер, ты – пионер Наш коллектив – Октябрятам пример!
Голубая занавеска развевается сквозняком, едва не касается лица Светланы Васильевны, сидящей за столом. Она с любопытством разглядывает вилку, чья ручка выполнена в виде русской косы, и время от времени ковыряет ею омлет.
Перед глазами мелькает видение простыни соскальзывающей на пол с обнаженного тела. Волнующее зрелище. Удивительно, но мне вовсе не хочется так быстро расставаться с этой женщиной.
— Наверное, — она смотрит на меня сквозь зубцы вилки, — я как-нибудь урву минутку и получу Звезду Героя.
— Тебе так понравилась вилка? Можешь взять ее себе.
— Что это на ней? Инвентарный номер? Я пожимаю плечами:
— Ну конечно, когда один Герой Советского Союза идет в расход, все его имущество автоматически переходит к новоиспеченному Герою. Строго по описи. Так что, если урвешь минутку в самом ближайшем будущем…. Ее взгляд стал жестче, вокруг губ появились едва заметные складки:
— Это не смешная шутка.
— А это не шутка. Не пройдет и недели после моего отлета, как сюда вселится очередной Герой. А ты бери себе вилку-то, — я улыбнулся, — может тогда меня и в космос не отпустят. Поеду в Магадан.
— Плакса.
— Плакса? Вряд ли. Хотя, знаешь, можем быстренько пожениться, тогда все это хозяйство перейдет к тебе в пожизненное пользование. Только будь осторожна, по субботам под моими окнами собираются пионеры, стучат в барабаны и поют свои песенки. Она прищурилась и направила на меня острия вилки:
— Неприкрытый цинизм. Не забывайтесь, товарищ Волков. Перед вами заслуженный работник компартии.
— Хорошо, что он отключается в тебе на ночь.
— Все нормальные люди ночью спят. А ненормальные…
— Сегодня суббота, пусть работник отдыхает до понедельника. Заслужил, все-таки.
Надо же, а я неплохо выгляжу. И взгляд у меня такой… Героический.
И Светлана Васильевна стоит рядом и очень грустно смотрит голографическому мне прямо в глаза.
— Страна! — говорю голографический я, — Еще несколько недель, и я покину тебя навсегда!..
К концу моего монолога лицо товарища Соколовой бледнеет, покрывается красными пятнами, а когда я умолкаю, женщина произносит сквозь дрожь в голосе:
— Спасибо, товарищ Волков, ваш подвиг навсегда останется в наших сердцах.
Потом поворачивается лицом к настоящему мне и сверкает слезами в черных глазах:
— Каждый из нас благодарен людям, несущим в космос жизнь. Жертвующим всем, к чему они привыкли…
Она говорила и говорила, а я сидел в кресле и ошеломленно смотрел на ее фигуру. И ведь никто, ни один человек в мире не прольет по мне и слезинки. Я отправлюсь в космос, кто помашет мне рукой? Доктор Симоновский? Товарищ Гуанг Да? Дедушка Ленин с Московской площади?
Я спрошу ее вечером: на самом ли деле она по мне плакала или это местные художники-постановщики отрабатывают свои трудочасы? Хотя, нет, не буду. Страшно.
— Свет, да ты посмотри на них: это поколение, чья судьба расписана государством по часам на многие годы.
— Разве плохо?
— Где духовный рост? Где стремление выделиться из толпы?
— Зря ты так. На самом деле каждый ребенок имеет свою цель в жизни.
— Цель, утвержденную государством, зарегистрированную в амбарной книге.