— Зато, им не нужно искать себя.
— Да, за них это сделали великие мира сего. Каждый из них в отдельности беззащитен перед жизнью.
— Ты не прав.
— Обоснуй.
— А смысл? В ответ ты выскажешь мне десятки разных сочиненных тобой истин. Я не собираюсь опровергать каждую из них.
— Послушай, ты сама-то любишь то, что так рьяно защищаешь?
— Мне пора.
— Как же ты лжив и лицемерен… — она смотрела на меня с неприкрытым презрением, — Зачем же ты становился героем страны, которую ненавидишь всем сердцем?
— Ну что ты, так было не всегда, — я опустился рядом с ней на парковую скамью, — Было время, и я по утрам дул в горн в пионерлагере. И крайне гордился этим. И, да, я жил сознанием того, что Союз – одна огромная семья.
— Так что же случилось? Шипит, изливаясь ядом, все равно, что гадюка.
— Что случилось? Что случилось?! Света! Меня всю жизнь учили: отдай стране всего себя, и страна вернет тебе все с лихвой. И что из этого вышло?! Я отдался Союзу, а что дал он мне взамен? А что будет у меня через месяц? А что будет у меня через год? Посмотри на этих людей, — я обвел рукой гуляющих, — По большому счету им плевать на Марс, они никогда его не увидят! Им плевать на Волкова, который будет рваться там, отрабатывая свои двадцать четыре квадратных метра, в которых и пожить-то толком и не удалось!
— Придет время и твоим именем назовут улицы.
— Да ну?! Свет… Выходи за меня замуж. У тебя будет двадцать четыре квадратных метра, а у меня – сознание того, что все, что я делал – это не просто так, а кому-то да пригодилось.
— Есть одна вещица… — Света задумчиво кусает губы, — она не изучена еще толком… В смысле, ее влияние на человеческое мироощущение не изучено.
— Что за вещица?
— Ну, такая, секретная разработка. Пока еще секретная, имеется в виду…
— А вы, товарищ Соколова, не так просты, как кажетесь. Доступ к государственным тайнам имеете…
— Да как сказать, это не то, чтобы совсем тайна… Но на всякий случай ее изобретение пока не разглашается.
— Свет. Мне принести клещи?
— Ну, знаешь, в общем, ее хотели использовать в вузах. Но все никак не могут на это решиться. Слишком уж серьезное психологическое влияние она оказывает на сознание.
— И что? Света взглянула мне в глаза:
— Не желаете ли встряхнуться перед полетом, товарищ Волков?
— Постараюсь объяснить доступно, — доктор Розенберг метался от ассистентки к ассистентке, — Этот прибор импульсами электрического тока воздействует на кору головного мозга. Он активирует ваши склонности, пристрастия. Ну, скажем, из вас при определенных условиях получился бы отличный музыкант. И все последующее вы будете воспринимать в форме музыки. Это понятно?
— Нет, — я скосил глаза себе на лоб: край каски настырно лез в поле зрения и черным пятном раздражал все мое существо, — Я ничего не понимаю в музыке. Доктор нетерпеливо вздохнул:
— Другой пример. Представим, что у вас есть тайная тяга к архитектуре. Тогда все видения будут восприниматься вами в форме архитектурных сооружений.
— То есть, если во мне погибает рыбак, я сейчас увижу тонны рыбы?
— Ну что-то вроде того, — он повязал мне на запястье ленту датчика. Прибор сию же секунду вонзил в мою кожу с десяток игл разного калибра.
— Зачем все это?
— Ну как же? Для усиления восприимчивости. Мы понимаем то, что понимаем. И если ваше воображение измеряется рыбой, то так тому и быть, будет рыба. Я бросил взгляд в камеру.
Где-то там Светка. Следит за моей голографической фигурой и, наверное, здорово нервничает.
— Потом мы загрузим в ваш мозг курс истории для студентов исторических факультетов. Вы будете воспринимать ее с точки зрения вашего, так скажем, дара. Все ясно?
— Предам от вас привет какой-нибудь камбале.
— Готовы? Я снова взглянул в камеру:
— Готов.
— Добро пожаловать в историю. Щелчок.
Невесомость. Холод.
Ночь, не пробитая звездами. Или копоть на сводах храмов. Или глаза матери, потерявшей ребенка. Или черный мазок на холсте.
Ветер, мешающий небо. Или дым из трубы крематория. Или выдох в прокуренной комнате. Или жирная серая линия от края до края.
Язва земли, исходящая лавой. Или пожары в бунтующем городе. Или закат, бьющий в окно сквозь решетку. Или красные разводы на сером фоне.
Крупные хлопья снега. Или мелькание медицинских халатов среди сотен раненых. Или бельма на глазах старухи. Или белые пятна, усеявшие полотно. Я – художник, я пишу мир. Я – творец. Мир – во мне. Я – в нем. Я чувствую его боль, задыхаюсь в зловонном дыму.
Я вижу детей, жадных до жизни, торопящихся, но непонятых, и спешу перенести их обиду на холст.
Я вижу толпы молодых людей, скандирующих лозунги, что не имеют для них никакого значения – здесь линии, там линии… Клети.
Я вижу массу мужчин и женщин, одинаковых в битве за индивидуальность. Что за цвета? Серый разных оттенков. Волны. Я вижу стариков, ждущих и обретающих. Точка. Красные подтеки – это запах крови, мерные удары ее жирных капель об пол.
Черно-серые полосы – запах гари, шипение сгорающих красок на полотнах великих мастеров. Белые пятна – запах хлора, целая симфония дыхания боли и стонов. Черное, серое, красное, белое. Черное, серое, красное, белое. Черное, серое, красное, белое… Картина закончена… Автопортрет…
— Ты – пионер! Я – пионер! Мы не признаем Никаких полумер! — доносится до сознания.
Открываю глаза, но сквозь слезы и боль не могу рассмотреть лица, окружающие меня со всех сторон. Чьи-то руки приподнимают мое тело, я пытаюсь ухватиться за чьи-то плечи, падаю… Подняться бы. Только бы подняться.
— Я – пионер, ты – пионер!.. Открытое окно.
Запах цветущей сирени, свежесть… И где-то там, в мае, — сытые, здоровые дети, живущие для того, чтобы жить, а не для того, чтобы плесенью вырасти в серые массы, дать споры и умереть. Им не нужно беспокоиться о своем настоящем и будущем. Их умы не тяготят заботы о том, что в их жизни чего-то не хватает. Все прекрасно, а для того, чтобы это состояние восторга жизнью сохранить и преумножить, они будут трудиться на благо страны не покладая рук.
И я готов умереть ради того, чтобы в мою страну никогда больше не возвращались болезни, голод и войны. Ради того, чтобы про мое время потомки могли сказать: «Это было великое время!». И оно действительно, великое. В нем нет людей с лицами, перекошенными гримасами боли, в нем нет трупов, валяющихся по улицам, в нем нет молодежи отравленной ядами…
— Костя… Все хорошо… Успокойся… Света…
Потом мы шли по улице. Я вцепился в Светкину руку. Не столько для того, чтобы не упасть, а больше для того, чтобы чувствовать под пальцами ее пульс, ее жизнь.
Как первый раз я оглядывался по сторонам и в сиянии дня видел улыбающиеся лица. Люди счастливы, они просто счастливы. А чем? Есть ли разница?
— Да это же товарищ Волков! — донеслось вдруг откуда-то сзади.
Я настороженно обернулся и встретился взглядом с серыми глазами сухонького старичка.
— Я видел вас по голографу, товарищ Волков!
— Товарищ Волков?! — тут же откликнулась женщина, шагающая неподалеку, — правда? Товарищ Волков? «Товарищ Волков? Товарищ Волков!» – тут же понеслось над мостовой. Шепотом, в голос, в крик…
Люди один за другим оборачивались, останавливались, протягивали мне руки…
И вдруг в моей ладони оказалась веревка от воздушного шара. Я сжал ее и поднял голову. Надо мной медленно кружась темнела голубая сфера.
— Спасибо вам, товарищ Волков.
Я опустил глаза и увидел перед собой девочку лет семи. Смущенный синий взгляд, широкая улыбка, недостающие молочные зубы.
И вдруг мне стало так легко-легко, что на минуту я и сам словно уподобился воздушному шару, рвущемуся в небо. Я присел и улыбнулся девочке в ответ:
— До встречи на Марсе, октябренок.
— Я прилечу. А вокруг собирался народ. «Спасибо!» – неслось над улицей.