Я согласился с предложением Молли. Это, и правда, был наш последний шанс. Если у нас не получится задуманное, то нам придется улететь домой, законсервировав место будущей скважины до следующей экспедиции, с чем мы категорически не могли согласиться.
Из десяти роботов был выбран робот-погрузчик РСП-4. При помощи трех других роботов была произведена его разборка. В принципе, все они обладали примерно одинаковой конструкцией, менялись лишь их рабочие «инструменты». Например, от РСП-4 мы открутили платформу, вилы, мачту, блок, разобрались с гидравликой. Затем разобрали корпус. Кое-как вынули нужную плату. Открученные детали погрузчика потом можно будет использовать на других роботах, если возникнет необходимость. Помимо РСП-4 был еще РСП-5, такой же модификации. Поскольку имелся резерв, именно погрузчик был выбран в качестве «жертвы».
Потом принялись за буровую установку. Отключили ее от электропитания, вынули из нее аналогичную микросхему. На словах все выглядит просто, но на это у нас ушел почти целый день, так что паяние мы решили оставить на завтра, чтобы взяться за него с новыми силами.
Проспав всего пять часов, мы снова ринулись в бой. Нам предстояло проделать сложную операцию: при помощи специального инженерного устройства, предназначенного для починки роботов, перепаять несколько контактов на плате, точнее, отпаять несколько «ножек». Уникальность ситуации заключалась в том, что выполнить все эти действия нужно было без единой помарки, иначе можно было испортить электронную плату, а времени и возможности разбирать другого робота не имелось, потому что мы уже не успели бы лечь на обратный курс.
Даже при удачном стечении обстоятельств нужно было потратить порядочно времени на изменение функций остальных роботов, так как один выпал из общей обоймы. Конечно, не стоит думать, что не было предусмотрено никакого запаса: роботы в любом случае могли бы сломаться. По определенному алгоритму оставшиеся работоспособными брали на себя обязанности сломавшихся, но алгоритм включался лишь при условии, что робот даст сигнал о своей аварии. Поскольку мы сами разобрали РСП-4, то ни о какой поломке речи не шло, и алгоритм нужно было запускать вручную. Обмануть систему, дав роботу команду подать аварийный сигнал, было невозможно.
Операция, для которой понадобилась хирургическая точность, прошла успешно, и мы получили новую плату. Теперь нужно было слегка изменить программу компьютера, руководящего бурильной установкой, чтобы он не ругался на поломку микросхемы и смог функционировать.
Перепрограммирование удалось закончить только в конце девятого дня. Молли все это время занимался оставшимися роботами. Он вручную задавал каждому определенный спектр работ.
Согласно распорядку судна снова наступало время для сна, но до отлета оставались сутки, так что мы продолжали трудиться.
Белов и Нойверт, все-таки не слишком сведущие в вопросах программирования, чтобы лишний раз не мешать нам, прилегли, но попросили немедленно разбудить их, если будут какие-нибудь новости.
Мы согласились на такую постановку вопроса, и остались у панели управления. Приближался наиболее ответственный момент: заканчивалась проверка буровой установки, по результатам которой стало бы понятно, удался план или нет. Потом Молли не выдержал и вышел, сказав, что ему нужно в уборную.
Спустя минуту после того, как за ним закрылась бесшумная дверь, на панели зажегся яркий зеленый огонек. «Проверка успешно завершена». Я подпрыгнул от радости. Невероятно, но план Джеймса сработал! Больше буровая установка не сигнализировала о поломке. Задумка Джеймса оказалась правильной!
Все еще не веря своим глазам, я не смог удержаться, чтобы не ответить утвердительно на вопрос: выполнить ли запланированное задание. Раздался непродолжительный писк, потом щелчок, и, судя по картинке и надписям на экране, началось бурение под направление, то есть первый этап создания скважины – бурение с последующим закреплением ее ствола. На экранчике, расположенном передо мной, светилась надпись «Игорь Мезенцев. Первоначальный запуск бура».
Я тут же надавил кнопку внутренней связи на корабле, чтобы разбудить капитана и его помощника, но в это же мгновение вернулся Молли, и я не успел ничего объявить. Он сразу же увидел, что мне удалось запустить бур. В первую секунду на его лице промелькнула радость, но она тут же сменилась разочарованием. Я понял: он огорчен тем, что я не подождал его.
Надписи на экране гласили, что процесс бурения запущен в 19:22 29 марта 2061 года инженером Игорем Мезенцевым. Получалось так, что я, воспользовавшись его придумкой, присвоил себе ее результаты. И теперь формально мое имя должно было значиться в протоколах, как имя возможного первооткрывателя жизни за пределами Земли.
Моя давняя мечта осуществилась, но в тот момент я не испытал особой радости.
Все это весьма спорно: кто первооткрыватель, а кто нет. Разве не ученые-биологи, получив через несколько лет результаты анализа проб воды, обнаружат (или не обнаружат) в ней наличие организмов? Разве не за ними последнее слово? А как быть с организаторами нашей экспедиции, с проектировщиками, со строителями, со всеми остальными специалистами – они разве тоже не причастны к результатам? Кто из перечисленных людей сделал больше для того, чтобы ответить на поставленные вопросы: возможна ли организация колоний на Каллисто и Ганимеде, есть ли жизнь на Европе?
Джеймс Молли трудился так же, как и все мы, он подарил нашей экспедиции спасительную идею, он участвовал в выборе места для посадки «Миноса» и «Радаманта» и прекрасно знал, где, как и куда копать. Он выбирал место, и ему по праву принадлежала честь запускать бур. Кто мне теперь поверит, что я не специально сделал так, чтобы именно моя фамилия попала во все новости и электронные газеты? Мне стыдно перед Джеймсом.
Мы вернулись обратно на «Зевс» – там была большая шумиха, все прыгали и веселились, хвалили и чествовали нас (но в основном меня). Это тяготило. Приходили поздравления с Земли и Марса, отовсюду. Нам воздавали почести, у нас брали интервью. Мне позвонила даже милая Света, бывшая моя девушка, с которой я расстался два года тому назад ради того, чтобы оказаться на Европе. Она искренне радовалась моему успеху.
Еще на борту «Юрия Гагарина» я трижды извинился перед Джеймсом и честно признался, что даже не думал о том, что так получится. Я обещал, что когда мы прилетим обратно, я скажу всем, что настоящим первооткрывателем является он, Джеймс Молли, но Джеймс лишь понуро качал головой или грустно отшучивался. Он думал, что я обманываю его: никому ничего я говорить не собираюсь.
Однако я сдержал свое обещание. Как только отгремели первые фанфары и меня немного оставили в покое, я постарался встретиться с начальником орбитальной станции «Зевс». Его звали Мацуи. Он был японец по национальности и пользовался таким большим уважением за свои усилия при ее создании, что ни у кого не возникало сомнений в справедливости именно его назначения на должность начальника. Да, первоначальная идея и первые чертежи «Зевса» были выполнены советским инженером Николаем Кошелевым, строили станцию в основном советские специалисты, но Мацуи так быстро и настолько плодотворно включился в это международное космическое строительство, что со временем смог вывести его на новые высоты. Кошелева, конечно же, не забыли, но Мацуи значительно обогатил проект Николая, творчески развил и дополнил его. Он обладал непререкаемым авторитетом.
На церемонии нашего награждения, когда нам вручали памятные подарки, он произнес торжественную речь, подчеркнув, что наступает эра новых открытый и нам всем посчастливилось увидеть ее своими глазами. На церемонии у меня, естественно, не было никакой возможности объяснить всем собравшимся свою позицию; со всех сторон неслись потоки восторженных слов: вы такой молодец, вы первооткрыватель внеземной жизни, ваше имя останется в истории. Практически все говорили с непревзойденной уверенностью, будто не будет нескольких лет бурения, будто микроорганизмы уже найдены в европейской воде. Почти никто не сомневался в успехе. На все похвальбы я упорно отвечал: как же остальные участники экспедиции?