— Здравствуйте, Игорь Всеволодович, — сказал я, и добавил на всякий случай: – Дождя не будет.
Сосед опустил голову и поморгал ошеломленно, уставившись на меня, как на привидение. Не узнал, что ли? С чего бы это вдруг? Уж лет пять он живет на одной со мной лестничной клетке. В соседних квартирах. Сначала жил один, а года три назад женился. И жена у него ничего, но уж очень своенравная, как породистая лошадь. И красивая такая же. Изящная, нервная, порывистая… Чувствуется, что у них в семье она старшая.
— Здравствуйте, Всеволод Поликарпович, — ответил Игорь, подходя поближе. — Не холодно Вам? — спросил он, осторожно пожимая мне руку. — Свежо, вроде бы.
— Да нет, хорошо. Опять же, восход какой замечательный, — сказал я, машинально кинув взгляд в сторону дороги. Он оглянулся и промямлил:
— Хм. Солнце-то уже ушло, нет?
— Ничего, мы это дело поправим, — ответил я.
Я пробежался пальцами правой руки по клавиатурке, вмонтированной в подлокотник, кресло зажужжало и плавно двинулось из тени в сторону солнца. Я не совсем паралитик. И ходить могу вполне самостоятельно. Если недалеко и недолго. Долго врачи не рекомендуют. Говорят, возраст уже не тот. Ну да, возраст. Не тридцать лет. И даже не шестьдесят. Чего же с ним делать, с этим возрастом? На помойку не выбросишь. Да. А в кресле все же удобно. Оно и ездит довольно шустро, и сидеть в нём можно везде, где остановишься, да и те же врачи настоятельно просили от него далеко не отходить. Там много всего понаворочено, в том числе и диагност, который в случае чего и им вызов отправит, и мне что-нибудь выпить предложит. Не в этом смысле. В смысле, таблеток каких. Их в комплекте порядочно всяких. Диагност, конечно, и в стандартном браслете есть, но там простенький, типа пульс-температура-кожа. А здесь помощней, кресло всё же. Много чего можно упихать. Сосед пошел рядом.
— Что-то рано Вы сегодня на работу, — заметил я, разворачивая кресло поудобнее, — не спится?
— Не спится. Да и на работе дел полно. А Вы что так рано гуляете?
— Да в моём возрасте спится еще меньше, чем в Вашем. А каждый восход сам по себе – счастье. Практически подарок. Кто же не любит подарки?
— Понятно-понятно.
— Конечно, понятно… — усмехнулся я. Мысленно. — Не спится, значит… Угу.
Что ему может быть понятно? Мальчику в двадцать пять лет? Всю жизнь прожившему во втором Союзе? Что он успел понять за своё безоблачное детство и мгновенно пролетевшую юность? Что он успел увидеть в школе, институте и за два-три года работы? Как он может понять то чувство безмерного облегчения, с которым просыпаешься каждое утро. ПРОСЫПАЕШЬСЯ. Значит, жив. Значит, будет ещё один день. Ещё один восход. Солнце. Небо. Люди. ЖИЗНЬ. Для него всё это воспринимается как сама собой разумеющаяся данность, которая бесконечна, вечна и никак иначе. Дети. Какие же они нынче дети в свои двадцать пять… У меня-то в его возрасте уже дочь в школу пошла… Впрочем, у него с дочерью тоже вроде бы все в порядке.
— А как там Ваша дочь? — спросил я, посмотрев на него из кресла снизу вверх.
— Дочь?! Сссс… спасибо, хорошо, ещё не родилась… — споткнулся он как подстреленный. Понятно, что не родилась. У жены только пошел последний месяц, и в роддоме она совсем недавно. Но уже, видимо, дело к тому идет, иначе не положили бы.
— Ну, ничего, недолго осталось, — сказал я. — Да не волнуйтесь Вы, все будет хорошо. Я сам в своё время нервничал, и ничего, всё прошло нормально. А сейчас с этим делом гораздо проще. Нам тогда и не снилось.
— Да я, вроде бы как, в курсе, — пробормотал Игорь, — специальности близкие.
— Да-да, я помню, — отозвался я, — тогда тем более беспокоиться не о чем.
Знаю я его специальность. Биолог он. Из нового института. Что-то там про космобиологию. Слышал в новостях. Они уже лет тридцать работают с лунными парниками и автономными орбитальными оранжереями, а нынче планируют весь Марс покрыть эдакой красной плесенью, чтоб она потихоньку марсианскую атмосферу насыщала полезным для здоровья и жизни кислородом.
— Ну, хорошо, — заторопился сосед, глянув на меня как-то уж очень искоса – не буду Вас больше задерживать, побегу я на работу, пора мне. До свидания.
— До свидания, — кивнул я ему, — не скучайте.
Чему он так удивляется? Непонятно. Умение видеть и слышать у меня, с моим-то опытом и массой свободного времени, позволяют делать вполне обоснованные выводы. Да и не нужно тут быть профессионалом. Весь двор видел последние полгода его жену с животиком, и кто уж не совсем слепой, мог догадаться, что это не внезапное локальное ожирение, а самая что ни на есть естественная и нормальная для её возраста беременность. А уж кто не совсем глухой, не раз слышал, как она на весь двор кому-то рассказывала по Сети, что всё у нее нормально, обещали девочку, как она и хотела, и что на последние четыре недели её кладут в роддом. И сидя на этом же самом месте, под этими же самыми деревьями, я совсем недавно наблюдал, как весь из себя белый, как бледная немочь, Игорь усаживал свою благоверную в семейную двойку, придерживая её так, как будто она как минимум из хрусталя. А она в это время смотрела на него как на малолетнего недоросля и что-то выговаривала усталым голосом. Наверно, давала ценные указания по поводу ведения домашнего хозяйства в её отсутствие. А он, как заведённый, все кивал, и ещё больше суетился. Эх, парень… А если ещё и дочка в маму пойдет… Зададут они тебе жару. Впрочем, мне почему-то кажется, что он вовсе даже не против. И совсем не потому, что тихий и забитый. Отнюдь, как говаривал Ленин Луначарскому. Вон, почесал на работу, как конь педальный. А уж одет-то… Не пойми во что. Штанишки какие-то серенькие, то ли тренировочные, то ли просто узкие донельзя, маечка с коротенькими рукавами, сандалии на босу ногу, браслет навороченный на левой руке… Биолог, туда-сюда. Почти ботаник. За что его только на работе, такого разгильдяя, держат? Не дурак, конечно, далеко не дурак… Но мог бы посолидней себя вести, научный работник все-таки. Не последнего уровня, между прочим. Видел я в Сети новости с его участием. Лаборатория Игоря Селезнёва разрабатывает какие-то устойчивые к марсианской атмосфере и перепадам температуры виды каких-то там анаэробов, или как их… А выглядит мальчишка мальчишкой. Я-то в его годы…
А, собственно, что я в его годы? Если уж вспоминать… Это в двадцать-то пять лет? Хм. Волосы до плеч, круглые металлические очки, майка почти такая же, только ещё и со всякими дурацкими надписями, вытертые джинсы с заплатами, подшитые снизу половинками латунных молний, в правом боковом кармашке для мелочи постоянно валяется медиатор, на ногах какие-то кроссовки… Н-да. И за что меня только в институте держали? Разве лишь за то, что умел в сорок восемь килобайт промышленного контроллера упихать чуть ли не операционную систему, писанную на ассемблере. И ведь работала. Ну, как могла, конечно, на тех-то процессорах… Но приложения крутились, датчики считывались, регуляторы регулировали. Сорок восемь килобайт! Утерянное искусство древних, как сказал один мой знакомый в своё время. Сейчас и терминов-то таких никто не помнит. Петабайтами да эксабайтами орудуют и ещё морщатся, что маловато будет… Понятно, задачи уже не те, да и возможности тоже. Туннельные транзисторы опять же. Нам тогда такая плотность элементов на чипе и не снилась даже. Вот и приходилось извращаться с самомодифицирующимся кодом, рекурсией, оверлеями и постоянным свопом, если было куда… Оттого-то и смотрели мои начальники сквозь пальцы на мои волосы и постоянные закидоны, только секретарь парткома настоятельно просил на демонстрации не ходить, дабы не смущать публику… Ну, было это ещё до девяносто первого. Потом-то уже всем стало всё равно.
Да, ассемблер… Сначала один, потом второй, а где-то после третьего уже без разницы, какой именно, лежал бы только под руками справочник по командам текущего процессора. Как-то быстро я втянулся в это дело, даже музыку почти забросил. Хотя поигрывал еще эпизодически в разных командах со старыми знакомыми. Но что-то чем дальше, тем реже. То ли вырастать уже стал из этого, то ли ещё почему. Семья опять же… В двадцать пять лет я уже повел дочь в школу… Это в детстве, лет до семнадцати, рок-н-ролл кажется вершиной мира и смыслом всей жизни. А потом рядом постепенно появляются девки, пиво… И ладно бы только девки, это ещё можно понять и даже приветствовать, но вот пиво и всё, что идет дальше, как-то не способствует поддержанию юношеского энтузиазма. Годам к тридцати я уже не слишком радовался, встречая старых знакомых, с которыми играл в своё время вместе или рядом. Потому что к этому времени рок-н-ролл для большинства из них стал либо прошлым, либо ремеслом, не вызывающим особого интереса. А интересы чуть ли не у всех сместились как раз к пиву и далее. Кто-то смог переключиться на что-то не менее увлекательное, ну, вот как я, например, а кто-то не смог. Так и играли по кабакам и танцам, пока не пришло время дискотек, а потом компьютеров. Кто-то вообще занимался чем попало, например, торговал тряпками на рынке… Тех, кто остался, и чего-то добился, было мало. И опять же хватало их лет на пять, максимум на десять, а дальше всё то же самое: рутина, постоянные разъезды на чёс, постоянные самоповторы, опять девки, опять пиво, опять ещё что-то, и сначала, всё в той же колее… И когда я встречался с ними, чтобы посидеть, поговорить о былом и послушать рассказы об их замечательной жизни, то постоянно ловил себя на мысли, что теперь мне такого уже не хочется, и более того, перспектива такой судьбы вызывает заметное отторжение. Они снисходительно и увлеченно вещали о том, куда ездили с концертами, как отходили после них в гостиницах и кабаках, кто где напился и где проснулся, я согласно кивал, а сам в это время думал: «О чём они? Зачем всё это? Постоянно мотаться по городам и весям, жить в гостиницах, выпиливать привычными пальцами одни и те же пассажи одного и того же сольного выхода восемь раз в месяц, а потом вечером надираться до отключки – это что? Счастье? Искусство? Рок-н-ролл?»