Лучи Фобоса сгущаются, обретают плотность. Трескается стекло. Нет, Фобос, тебе меня не достать. Отворачиваюсь от окна. Красные знаки на главном экране яростно разгораются все ярче. С криком размахиваюсь монтировкой – звенят осколки дисплея, россыпью рубинов разлетаясь по полу. Я не боюсь. Это все обман. Сейчас я закрою глаза, перепишу фальшивую реальность. Квадратная дыра на месте экрана продолжает сиять, дышит холодом…
Холодом ветерка, наполненного шорохом и ароматом колосьев. Открываю глаза. Ночь царит между двумя параллельными морями – звездным и пшеничным. Глубоко вдыхаю давно забытый запах. Где-то трудится сверчок, хлопает крыльями птица. Иду, утопая по пояс в волнах тусклого золота. Навстречу красной пирамиде в центре поля. Иду и верю… Ее грани смягчаются, теряют цвет. Она медленно проседает, преображаясь в полусферу климатического купола. Его шлюз с шипением открывается, приглашая внутрь… Черный грунт мягко проседает под ногами. В сумраке купола шелестит листва яблонь и слив, легкая дымка окутывает их ветви. Колодец. Ведро на боку. Лопата, прислоненная к дереву.
— Гриша…
Голос знакомый, провоцирующий воспоминания. Помню друзей, всех, кого знаю и знал. Они зовут.
— Гриша…
Оборачиваюсь. Там, между яблонь, совсем рядом, бледный туман прячет темную сутулую фигуру. Она протягивает ко мне руку, расправив три тонких длинных пальца… Фигура растворяется. Растворяется и купол, пуская в сад свет ночного неба. Свет звезд и Лунного серпа…
Теперь я многое понимаю. Хотя мне сложно объяснить, в нашем языке просто нет необходимых слов и понятий, чтобы описать то, с чем я столкнулся. Три конуса – три ключа, которые Древние поворачивали в замках дверей между реальностью и миром фантазий. Первый ключ – Фобос, сущность страха. Второй – Деймос, сущность ужаса. Древние заключили их в двух небесных твердынях, пытаясь прогнать от планеты. Но тем самым, нарушая равновесие, они потеряли третий ключ. Тот, который мечтали хранить вечно…
Боль раздавливает череп. Горло горит. С трудом поднимаюсь на ноги, чувствуя ломоту в мышцах. Солнце в зените, но кольца на конусах уже не блестят в его свете. Их металл потемневший, покоробленный. Площадка покрыта трещинами, а поверхность конусов покрошена мелкими осколками. Чем бы ни был этот генератор грез и кошмаров, больше он не включится.
Древние потеряли третий ключ. И погибли. Нам не дано его отыскать. Но в наших силах сотворить собственный. Ведь он есть в каждом из нас – тлеет в сердце крошечной искрой. Третий ключ – это не просто мечты и надежды, сила которых способна противостоять внутренним страхам. Это вера в светлое будущее. Теперь оно гораздо ближе. Знаю. Чувствую. Достаю рацию из кармана. Щелкаю выключателем.
— Арзамас-49. Я Пронин. Как слышите? Прием.
— Гриша, твою мать! Куда пропал?! Зачем бросил машину?! Тебя уже четырнадцать часов ищут!
— Передаю координаты по навигатору. Зачем тратите силы на поиски меня? Разве на Северном…
— На Северном все в порядке. Ты не поверишь, но взрыв никого не задел. Цепной реакции не последовало. Станция снова работает…
Одна из тайн этого мира разгадана. Уверен, скоро мы постигнем и другие. Древние поведают нам свою историю, научат свом ошибкам. Третий ключ уже в наших руках. Осталось лишь повернуть его в замке нашего будущего.
Немытов Николай
276: Ялта. Полдень
«На пыльных тропинках далёких планет
Останутся наши следы».
У ямы лежала пара закоченевших трупов. С них сняли даже нижнее бельё, которое хоть как-то скрывало бы страшную худобу умерших.
Конвойный пёс захлёбывался лаем, кидаясь на двух землекопов в ветхих шинелях и рваных ушанках. Четверо солдат прикрикивали на работающих, заставляя их шевелиться тычками прикладов в спины, но мёрзлая земля копалась плохо.
В левом нижнем углу экрана возникла бегущая строка: «Особое техническое бюро. Казань. СССР».
— Сейчас будет буря, — прошептал Генри Салан, склонившись к плечу режиссёра Ридли Скотта.
— Проглотят, — коротко бросил тот.
На экране старший конвойный вырвал из рук землекопа лом и пробил мертвецам головы.
— Стоп! — Геннадий Живагин – консультант с русской стороны – поднял руку и экран погас. В потолке кинозала медленно разгорелись матовые софиты.
— Для нашей стороны это не приемлемо, — заявил Живагин.
Обещанной бури Ридли не получил, хотя страстно желал увидеть гнев русского. Геннадий остался невозмутим. Железный кэгэбэшник: загорелое лицо, густые, но абсолютно белые волосы. Выслуживается перед генералами, опекая двадцатилетнего режиссёра и его толстяка ассистента. Наверно, рассчитывает на повышение.
Одно смущало Ридли в русском – ладони. В движениях его длинных узловатых пальцев правой руки было что-то знакомое, что ускользало от объяснения.
— Поймите, — Скотт закурил, выпустил струйку дыма к потолку. — Фильм должен иметь коммерческий интерес.
— Прекрасно понимаю, — кивнул Живагин. — Однако и вы не забывайте – это моя история, мои предки.
Скотт потёр воспалённые глаза. Пора выпить пилюльку – вторые сутки на ногах: архивы, документы, съёмки. Теперь допотопный кинозал, кошмарные кресла красного бархата. Благо хоть экран с эффектом полного присутствия. Ассистент Генри Салан услужливо открыл коробочку с лекарством, дал воды.
— Вы хотите сказать, что Королёв не работал во время Второй мировой войны в… — Ридли щёлкнул пальцами, пытаясь вспомнить странное русское слово.
— Шарашка, — быстро подсказал ассистент.
— Да. Королёв не работал в шарашка?
— Он находился в спецбюро, — уточнил Живагин. — И вы исказили происходившее там.
Ридли растянул губы в улыбке, превратившись в сытую жабу. А кэгэбэшника можно дожать! На патриотизме. Они все патриоты.
— Мы ведь тоже можем сделать материал, в котором Вернер фон Браун, пионер американского ракетостроения, лично отбирает рабов в концлагере Пелемюнде, — Живагин встал, по-военному одёрнул пиджак. Взгляды консультанта и режиссера встретились.
— Но стоит ли? — произнёс русский спокойно без иронии или насмешки. — Даже с учётом коммерческой выгоды.
Генри Салан заёрзал в кресле, наблюдая поединок интересов. Русский говорил на хорошем английском с характерным марсианским акцентом, чем сразу завоевал симпатию ассистента. Живагин отвернулся к бликующему полотну экрана:
— В стране, победившей фашизм – коей себя представляет ныне Америка – может разразиться скандал. Рядовые американцы не поймут такой эпизод. Он заложил руки за спину, прошёлся вдоль кресел.
«Словно следователь на допросе, — заметил про себя Ридли, рассматривая сигаретный фильтр. — И какой-то он не живой. Может русские дройда подсунули? Неужели они и таких големов делают?»
Скотт вдавил сигарету в пепельницу. Живагин метнул камень в его огород. Последний фильм о Джеймсе Бонде, в котором агент Её Величества помогает советскому командованию разбить немцев под Курском, в прокате имел большой успех. Только в СССР сначала расхохотались, потом обвинили режиссёра Ридли Скотта в плагиате: название – «Танки идут «свиньёй» – уже использовалось когда-то, чуть ли не сто лет назад, в советском фильме о Курской битве. Ридли проиграл дело с треском, киностудия понесла приличные убытки.
— Найдётся человек – амбициозный чиновник, — продолжал Геннадий, — желающий стать сенатором или сенатор, жаждущий президентского кресла. Да мало ли ещё кто. И начнётся судебная тяжба с правительством. Рядовые американцы охочи до судебных тяжб и скандалов во власти, — консультант улыбнулся Скотту.
— Хорошо, — мрачно произнёс Ридли. — Давайте обсудим ваше предложение.
Всплывающие из глубины рабочего стола материалы почему-то напомнили ему семейный альбом: старые фото, старые письма. Только здесь вся память под грифом «секретно». Не обращая внимания на отправителей и адресаты, Скотт читал содержание: